История БМВ

РЮДИГЕР ЮНГБЛУТ
ИСТОРИЯ СЕМЬИ КВАНДТ
ВОЗРОДИВШЕЙ КОМПАНИЮ
BMW и Varta являются символами, представляющими мощь немецкой экономики в мире. Но вряд ли кто нибудь знает, что нити этих фирм сходятся в руках одной единственной семьи: крупнейшей промышленной династии Германии. Опираясь на предпринимательский талант и политическое чутье, четыре ее поколения создали настоящую империю, и их успех является наглядным примером сочетания семейных традиций, экономики и власти в Германии. При этом они сумели остаться незаметными. Рюдигер Юнгблут впервые публикует захватывающую историю семьи Квандт.
Эпос, полный триумфов и трагедий.
История буржуазного триумфа. Сага о Вудденброках наоборот.
Тщательное, хорошо написанное исследование с большим количеством исторических деталей
Живо написанная книга о мощной династии.
www.olbuss.ru

Rudiger Jungbluth Die Quandts Ihr leiser Aufstieg zur machtigsten Wirtschaftsdynastie Deutschlands Campus Verlag Frankfurt/New York Рюдигер Юнгблут История семьи Квандт, возродившей компанию ЗАО «Олимп-Бизнес» Москва, 2011
ОЛИМП БИЗНЕС УДК 334.722.24 ББК 65.291 Ю501 Юнгблут Рюдигер Ю501 BMW: история семьи Квандт, возродившей компанию/[Пер. с нем. И. Каневской]. — М.: ЗАО «Олимп—Бизнес», 2011. — 320 с.: ил. ISBN 978-5-9693-0126-9 Многогранная деятельность династии Квандт, не говоря уже об их семейной жизни, всегда оставалась в тени. При этом Квандты сегодня — самый богатый предпринимательский клан в Германии. Состояние династии можно оценить лишь приблизительно, так как в него, наряду с огромным недвижимым имуществом, входят многочисленные, не зарегистрированные на бирже фирмы в Германии и за ее пределами. Общая стоимость их владений может превосходить 20 миллиардов евро. Кроме того, с их именем связан колоссальный ассортимент изделий: от детского питания до оружия, от гомеопатических средств до плавающих автомобилей. Им принадлежат известные всякому — в отличие от фамилии Квандт — марки: «BMW», «Varta*, «Milupa* и «Mauser». История их редкостного успеха началась в XIX веке, в 1883 году, с Эмиля Квандта. Долгое время об этой семье практически ничего не было известно. Так, одна из представителей династии, Габриеле Квандт-Лан-геншайдт, в 1974 году заявила: «Мы прекрасно обойдемся без книги о нас*. Однако молодое поколение оказалось более разговорчивым. Члены семьи рассказали и о своем отношении к семейной истории, противоречивой, как история страны, которая отразилась в ней так полно. УДК 334.722.24 ББК 65.291 Охраняется Законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или ее части в любом виде воспрещается без письменного разрешения издателя. ISBN 978-5-9693-0126-9 (рус.) ISBN 3-593-36940-0 (нем.) © 2002 Campus Verlag GmbH, Frankfurt/Main. All rights reserved. © Getty Images Deutschland © ЗАО «Олимп—Бизнес», перевод на рус. яз., оформление, 2011 Все права защищены. Содержание От автора...................................................................................VIII Введение........................................................................................1 1871-1918 Фабриканты в кайзеровской империи Глава 1. «Принадлежащий к победоносному народу». Униформы для Пруссии .............................................................7 Глава 2. «Учась и руководя одновременно». Учеба и путь наверх Гюнтера Квандта....................................... 15 Глава 3. «Битва материальных средств». Первая война Гюнтера Квандта.................................................20 1919-1933 Годы подъема в Веймарской республике Глава 4. «Научившись рано молчать». Великий поход за калием.........................................................27 Глава 5. «Чрезвычайно красивое создание». Миллионер и девушка..............................................................31 Глава 6. «Тяжелое время инфляции». Атака на аккумуляторный завод...............................................37 Глава 7. «Прочитано и одобрено». Сцены из жизни одной супружеской пары.................................47 Глава 8. «Все разделы основательно изучены». Крупный акционер в золотые двадцатые годы............................53 Глава 9. «Это был рок». Отчуждение и удар судьбы........................................................56 Глава 10. «Никто так хорошо не подходит, как Вы». Восхождение Квандта в хромающей оружейной фирме ...............61 Глава 11. «В духе полюбовной договоренности». Измена и развод в семье Квандт................................................65 Глава 12. «То, что ему было предназначено жизнью». Юность Герберта Квандта и мировой экономический кризис .......69 1933-1945 Вооружение для Третьего рейха Глава 13. «Красивая женщина по фамилии Квандт». Магда Квандт становится Магдой Геббельс................................. 79 Глава 14. «Предоставить один завод Гитлеру». Гюнтер Квандт и национал-социалисты .....................................90 Глава 15. «Перевоспитать душу ребенка». Юность Гаральда Квандта в Третьем рейхе............................... 103 Глава 16. «Из всех бед самой ужасной была беда с подлодками». Аккумуляторы для окончательной победы............................... 122 Глава 17. «Значительное увеличение объема работ». Экспансия и принудительный труд.......................................... 132 Глава 18. «С точки зрения промышленности я смог научиться большему». Герберт Квандт в Третьем рейхе и на войне.............................. 143 Глава 19. «Смерть была запланирована и сознательно принята в расчет». Концентрационный лагерь при аккумуляторном заводе ............ 148 Глава 20. «Ты будешь жить дальше...». Гаральд Квандт на войне........................................................ 156 Глава 21. «Преследовался годами самым тяжким образом». Денацификация Гюнтера Квандта........................................... 166 1945-1982 Немецкое экономическое чудо Глава 22. «Кризис преодолен сравнительно быстро». Восстановление, денежная реформа, смена поколений............... 181 Глава 23. «Мы совершали все сделки на равных началах». Два брата и битва за Daimler................................................... 189 Глава 24. «Я принудил себя к своему счастью». Герберт Квандт спасает BMW.................................................. 196 Глава 25. «Только семья Квандт ничего не обещала». Проекты по вооружениям Гаральда Квандта............................ 208 Глава 26. «Со мной не нужно сравнивать, я — наследник». Гибель ловеласа..................................................................... 215 Глава 27. «Он не хотел, чтобы с ним встречались». Новые дворяне Герберта Квандта............................................. 228 Глава 28. «Крушение традиции из-за эгоистической недальновидности». Семейная ссора и раздел имущества в доме Квандт................... 236 Глава 29. «Мамочка умерла». Трагедия с Инге Квандт.......................................................... 245 Глава 30. «Самое настоящее отделение». Хорошо спланированное открытие наследства Герберта Квандта .. 249 1982-2002 Поколение наследников Глава 31. «Сделаем ли мы для каждой пакетик?» Пять богатых дочерей Гаральда Квандта.................................. 257 Глава 32. «Влияние семьи было слишком незначительным». Как растаяло наследство, оставленное в виде фирмы Varta........ 270 Глава 33. «Мы покупаем вас или вы покупаете нас?» Путь Йоханны Квандт от приемной до Наблюдательного совета .. 280 Глава 34. «Мы верим, что лучшее еще впереди». Сюзанна Клаттен и развитие фирмы Altana.............................. 285 Глава 35. «Я продолжаю традицию из честолюбия». Стефан Квандт и его группа Delton-Gruppe............................... 292 Глава 36. «Весьма подходящий собственник». Наследники и кратковременный кризис BMW.......................... 295 Эпилог. Секрет устойчивости .............................................................. 300 Источники ................................................................................. 305 Посвящается Ульрике От автора Выражаю благодарность Дорис Шеммель и д-ру Юргену Нойбауэру за их труд, вложенный в мою рукопись, и за полезные советы. Благодарю также Барбару Веннер, которая вдохновила меня написать эту книгу. Введение Промышленника Фридриха Флика его биограф Гюнтер Оггер однажды назвал «гением тишины». Однако по сравнению с семьей Квандт, которая ведет свои дела незаметно, Флики были настоящими горлопанами. Многогранная же деятельность Квандтов, не говоря уже об их семейной жизни, всегда оставалась в тени. При этом сегодня Квандты — самый богатый предпринимательский клан в Германии. Состояние династии можно оценить лишь приблизительно, так как в него, наряду с огромным недвижимым имуществом, входят многочисленные, не зарегистрированные на бирже фирмы в Германии и за ее пределами. Общая стоимость их владений может превосходить 20 миллиардов евро. Кроме того, с их именем связан колоссальный ассортимент изделий: от детского питания до оружия, от гомеопатических средств до плавающих автомобилей. И принадлежащие им марки — в отличие от имени Квандт — также известны каждому: «BMW», «Varta», «Milupa» и «Mauser*. В 1970 году было опубликовано любопытное исследование: социологи провели опрос населения Германии на тему — кто является самым богатым человеком в стране? Чаще всего называли следующие фамилии: Крупп, Неккерман, Эткер, Гюнтер Закс, Флик и Шпрингер. Фамилию семьи, которая уже тогда относилась к самым богатым в Германии, — Квандт — не назвал ни один респондент. И до сего дня в этом смысле ничего не изменилось, кроме разве того, что разрыв между уровнями доходов семьи Квандт и названных кланов только увеличился. История их редкостного успеха началась в XIX веке, в бранденбургском Притцвалке, где поселились перебравшиеся из Голландии Квандты. Колыбелью бизнеса этой семьи стала суконная мануфактура, во владение которой Эмиль Квандт вступил в 1883 году. Он сделал это с дальним прицелом и развернул дело весьма умело. Первый крупный эксклюзивный заказ кайзеровского флота на сукно для униформ знаменовал собой начало длинного и тернистого пути к нынешним высотам, но, как показала жизнь, это был подъем, который не смогли затормозить даже пропасти немецкой истории. Стремительно стартовав в кайзеровской Германии, он получил успешное продолжение в Веймарской республике и не прерывался во времена нацистов — напротив, динамично развивался в период экономического чуда. Мировые войны и инфляция, кризисы и экспроприации могли затормозить успех лишь ненадолго: Квандтам удавалось обращать эти катаклизмы в свою пользу. Сегодня семья на вершине своего богатства и могущества. Но ее молодое поколение не почивает на лаврах, оно продолжает дело своих отцов и дедов. Квандты являются не только свидетелями богатого на события века, но и частью его истории. Разведенная фрау Квандт стала в 1931 году фрау Геббельс, и ее сын Гаральд Квандт рос в доме главного пропагандиста Гитлера. Не утаивая ни хорошего ни плохого, Квандты писали историю экономики. В XX веке, щедром на невзгоды, они подтвердили свою удивительную стойкость. Им удалось выработать новый тип предпринимателей, которому свойственны как стремление к экспансии, так и сохранение уже имеющегося. Так они создали династию, которая существует уже в четвертом поколении и не имеет себе равных. Тот, кто захочет побольше узнать об истории семьи Квандт, будет разочарован скудостью информации, несмотря на давнюю традицию сбора подобных данных, интервью и биографий. «Среди учредителей концерна нашего времени, кроме Вильгельма Верана, нет никого, кто умел бы, как Гюнтер Квандт, оградить себя от взгляда извне, — писал в пятидесятые годы экономист Курт Прицколейт. Возможно, не все качества его натуры передались сыновьям. Но что касается неприятия прессы, то здесь сыновья даже превзошли отца». А сегодня и внуки поступают так же, как отцы и деды. Экономический журнал «Capital» даже выдвинул предположение, что Квандты предпочитают о себе «лучше прочитать что-нибудь неправильное, чем сказать что-либо правдивое». Общественно-политический журнал «Der Spiegel» констатировал в 1974 году, что Герберт Квандт обладает «почти болезненной склонностью делать из всего тайну». Его вдова Йоханна Квандт, имеющая миллиардные акции в BMW, — вторая самая богатая женщина Германии после своей дочери — также не дает интервью. Ее личный уполномоченный сказал, что «интерес госпожи Квандт найти свое имя в какой-нибудь книге стремится к нулю». А ее племянница Габриела Квандт-Ланген-шайдт заявила: «Мы прекрасно обойдемся без книги о нас». Ознакомившись со списком вопросов, ее менеджеры, недолго думая, сообщили автору, что не могут его принять. Но стена молчания дала трещину. Менеджеры и доверенные лица, такие как многолетний шеф BMW Эберхард фон Кюнхейм, охотно дали справки, а друзья — например, Петер Бёниш — приоткрыли некоторые тайны семейной истории, которую не обошли трагедии. Будучи поставленными перед фактом, что эта книга выйдет, даже если семья продолжит хранить молчание, некоторые влиятельные члены клана Квандтов изменили свою позицию. О своем воспитании и наследии они заговорили впервые. Кроме того, они давали справки о своей работе и своих целях в Наблюдательном совете BMW, а также высказались по вопросу о влиянии Квандтов на концерн по производству батареек «Varta*. Члены семьи рассказали и о своем отношении к семейной истории, противоречивой, как история страны, которая отразилась в ней так полно. Фабриканты кайзеровской империи Глава 1 «Принадлежащий к победоносному народу» Униформы для Пруссии История династии Квандт — это история успешного переселения. Когда в начале XVIII века Пруссия стала королевством, семья Квандт покинула родную Голландию и переехала на восток. Кучка кальвинистов отправилась в песчаное маркграфство Бранденбургское. 18 января 1701 года курфюрст Фридрих III Бранденбургский короновался и стал Фридрихом, королем Пруссии. Но он правил бедной, отсталой и малонаселенной страной: Пруссии не хватало подданных, а предстоящей войне — солдат. Сын короля сделал много для развития Пруссии. Приглашая переселенцев в страну, Фридрих Вильгельм I, король-воин, говорил: «Людей я почитаю больше любого богатства*. Так он заманивал молодых мужчин со всей Европы в свою армию. Подвергавшимся в Австрии гонениям протестантам он также дал новую родину в Восточной Пруссии, где чума выкосила население целых районов. Фридрих Вильгельм I был глубоко верующим кальвинистом. Он хотел, чтобы его отсталая аграрная страна когда-нибудь так же расцвела, как кальвинистская Голландия, ремесленники и торговцы которой жили зажиточно. Возможно, семья Квандт прибыла в маркграфство Бранденбургское сорока годами позже, когда уже правил Фридрих II, которого впоследствии назвали Великим. Этот король тоже стремился к тому, чтобы его подданные «могли удовлетворять свои духовные запросы». Он пригласил в свою империю 300 ООО переселенцев, преимущественно протестантов, которых считал «менее одержимыми и суеверными». В Пруссию потекли гонимые в других странах переселенцы: вальденсы, меннониты, пресвитериане и евреи. Они все были желанны, так как служили единой, насаждаемой сверху цели. «Колонисты», по мнению господ, должны были выполнить следующую задачу: превратить пустынную Пруссию в цветущую территорию и укрепить экономическую мощь страны. Переселенцы платили королю налоги, необходимые для содержания армии. Пруссия была маленьким государством с мощными вооруженными силами. Французский публицист Мирабо (Mirabeau) писал после одного визита к Фридриху Великому: «Другие государства имеют армию, Пруссия же — это армия, у которой есть государство». Основой либеральной иммиграционной политики Пруссии было не дружелюбие, а военные потребности. То, что голландские эмигранты, такие как семья Квандт, могли перебраться в маркграфство Бранденбургское, являлось частью политической стратегии прусских властителей XVIII века и имело своей целью рост могущества и войну. Сейчас нельзя точно установить, в каком году они прибыли и по какой причине покинули родину: во всяком случае, семья Квандт — пример того, что выражено в известном тезисе социолога Макса Вебера, согласно которому кальвинистская вера была питательной почвой современного капитализма. Семья Квандт состояла из богобоязненных протестантов, прилежных и толковых. В маркграфстве Бранденбургском они занимались производством канатов и сукна и жили согласно вере в то, что слава Божья может быть увеличена тяжелой работой на земле. Многие трудолюбивые переселенцы, приехавшие со всей Европы, дали бедному от природы Бранденбургу мощный толчок к модернизации. Условия, в которых жили подданные Пруссии, были благоприятными. Короли и их министры проводили разумную экономическую политику: они финансировали мануфактуры, прежде всего те, где ткали лен и шерсть, основали государственный банк, расширили дороги и осушили болотистые места по берегам Одера. Граждане должны были, правда, платить высокие налоги, но они радовались жизни, свободной от произвола, который царил в то время в Европе. Эмиль Квандт был рожден подданным прусского короля, но, став взрослым, превратился в гражданина Германской империи. А его король стал уже германским кайзером. Мальчик появился на свет 13 января 1849 года в Притцвалке — небольшом городе в Пригнитце, холмистой местности на северо-западе Бранденбурга. Эмиль Квандт был единственным ребенком и в шесть лет потерял отца. После смерти Фридриха Квандта его вдова Генриетта воспитывала сына в скромности. Такому хорошему качеству, как бережливость, Эмиля Квандта научила нужда. Но он посещал среднюю школу в Перлеберге. В 16 лет нанялся на работу на суконную фабрику братьев Дрегер у Майенбургских ворот в Притцвалке. Это было небольшое предприятие с шестью механическими ткацкими станками, которые приводили в действие бегавшие по кругу лошади. Пряжу пряли еще вручную. К тому времени, когда установили первую паровую машину, Эмиль Квандт работал на фабрике уже два года. Он прошел путь от ученика до торгового служащего, после чего стал прокуристом. Эмиль пережил пожар, в результате которого фабрика сгорела вместе со всеми станками. Один из владельцев отказался восстанавливать производство, однако другой, Людвиг Дрегер, решил сделать еще одну попытку и на месте старой фабрики на деньги Лондонской страховой компании в 1873 году возвел новое пятиэтажное здание. Для Дреге-ра старательный Квандт стал одним из ценнейших сотрудников. Старший сын Дрегера был талантлив, но не хотел заниматься изготовлением сукна. По счастью, его сестра Хедвиг и молодой Квандт понравились друг другу и обручились. Их свадьба состоялась 20 июля 1880 года в Притцвалке. К этому времени Людвига Дрегера уже год как не было в живых, 30-летний Эмиль Квандт был вынужден взять на себя руководство фирмой, которая теперь принадлежала вдове и ее пятерым детям. Но роль наемного руководителя семейного предприятия его не устраивала. Он женился на девушке более высокого происхождения и тоже хотел бы подняться по социальной лестнице. В 1883 году Квандт вместе с 22-летним Максом Дрегером, младшим братом его жены, приобрел предприятие по закупочной цене — 35 ООО талеров. С этого момента он стал настоящим хозяином. Возвышение Эмиля Квандта совпало со временем драматических перемен в экономике. После победы Германии в войне против Франции и основания Германской империи в 1871 году объединенную страну охватил бешеный конъюнктурный бум. Многие миллиарды марок репараций потекли из Франции в Германию, подпитывая экономику молодой кайзеровской империи. Только за период с 1871 по 1874 год, который позже будет назван «годами грюндерства», владевшие большим капиталом граждане основали 857 акционерных обществ. Но хорошее быстро заканчивается. После биржевого кризиса в Вене 9 мая 1873 года бум стремительно перерос в экономический кризис. В Берлине посыпались курсы акций всех недавно основанных железнодорожных компаний, банков и горных фирм. Было ощущение, что бум грюндерства оказался большим обманом, а новая экономика построена на песке. Обещания сверхприбылей не реализовались, зарплаты падали. После того как были истрачены французские миллиарды, многие предприятия, возникшие в ходе промышленной революции, не могли найти сбыта своей продукции. Грянул кризис перепроизводства. Экономика вышла из состояния равновесия. Страна погрузилась в глубокий пессимизм. Во время этой депрессии Эмиль Квандт взял на себя управление делами текстильного предприятия. Он преодолел кризис: из 11 суконных фабрик, которые существовали в то время в Притцвалке, его предприятие было единственным, которое пережило застой. Его фабрика от конкурентов отличалась многим. Во главе стоял молодой, перспективный предприниматель, жаждущий успеха и боровшийся за то, чтобы не потерять завоеванной высоты. Кроме того, после пожара в 1873 году фабрика Благодаря женитьбе на дочери фабриканта Хедвт Дрегер в 1880 году Эмиль Квандт становится предпринимателем. Он выпускал сукно для униформ кайзеровского флота. была оборудована по последнему слову техники. Наряду с 26 механическими ткацкими станками имелись полуавтоматические машины — хлопкопрядильные станки английского производства. Были также собственная мойка, валка и отделка — все стадии изготовления сукна. Еще важнее для экономического выживания оказалось то, что фирма производила свою продукцию почти исключительно для единственного солидного в финансовом отношении крупного потребителя — государства. В 1858 году был основан флот Северогерманского союза, и фабрика братьев Дрегер начала поставлять ему свою продукцию. Это продолжалось до 1871 года, когда флот стал кайзеровским. Эти деловые связи оказались выгодными: военные заказы сделали предприятие невосприимчивым к колебаниям конъюнктуры. Эмиль Квандт обладал способностями не только к экономике, но и к дипломатии. Он быстро понял, как полезна может быть кооперация между конкурирующими предприятиями. Так оба молодых владельца фирмы заключили дружеский договор с текстильной фирмой Фридриха Вильгельма Вегенера в расположенном неподалеку от Виттштока-на-Доссе. Это было соглашение, от которого выиграли обе суконные фабрики. Через год после свадьбы Хедвиг и Эмиль Квандт стали родителями: 28 июля 1881 года в Притцвалке родился Гюнтер Квандт. Через два года после появления сына молодая семья уехала из родительского дома Хедвиг Квандт у Майенбургских ворот. Их вилла находилась в непосредственной близости от фабрики, и маленький Гюнтер мог наблюдать с близкого расстояния, как развивалось и менялось предприятие отца. Поставлялись и устанавливались все новые и новые машины. Это привело к тому, что вскоре по оснащенности фабрика стала одним из передовых предприятий империи. Мальчик на собственном опыте знакомился с производством, с его строгой иерархией — рабочих, заготовщиков, мастеров. Над всеми возвышался отец — крупный, рано поседевший мужчина с густыми, закрученными вверх усами. Эмиль Квандт был консервативным пруссаком, набожным и преданным короне. В хозяйственных делах фабрикант всегда оставался старомодным: ему в голову не приходило покупать новые машины в кредит. Оснащение фабрики должно было финансироваться из прибылей. При всем благополучии, в котором жила семья, Эмиль Квандт никогда не был хвастуном. Им двигало нечто другое. Позже Гюнтер писал о своем отце: «Он мыслил, как крестьянин или ремесленник старого стиля — поколениями: то, чего он достиг, должны были продолжить его сыновья — Вернер, Герхард и я». Образование юного Гюнтера Квандта было обусловлено тем, что ему отводилась роль наследника, но организовать это было непросто. Для того чтобы Гюнтер изучил все, что когда-нибудь потребовалось бы ему как фабриканту динамичной текстильной отрасли, учитывая, что в Притцвалке население в несколько тысяч жителей, пришлось бы нанять мно- С раннего детства старшего сына готовили к роли предпринимателя-Гюнтер (а середине) со своими братьями. Вернером и Герхардом, в 1890 году, жество домашних учителей. Они должны были бы учить ребенка английскому и французскому — языкам крупнейших промышленных и торговых держав Европы. Также необходимо было овладеть основами коммерческого учета и естественными науками как минимум в таком объеме, чтобы Гюнтер смог читать патентные описания текстильной отрасли. Отец избрал другой путь, определив тем самым дальнейшую судьбу сына. В возрасте 15 лет он отправил его в Берлин, в Луизенштадтское высшее реальное училище: мальчик из провинции сформировался в развивающейся столице Германской империи. Берлин по сравнению с Притцвалком представлял собой совершенно другой мир. Крупные города — всегда живые организмы, но развитие Берлина на рубеже веков захватывало дух. Город не просто рос, он бурно разрастался. Сотнями тысяч приходили в столицу люди из окрестных деревень. Они искали лучшей доли и селились в быстро растущих пригородах Берлина. С середины XIX века до Первой мировой войны число горожан увеличилось в 10 раз, достигнув четырех миллионов. Гюнтера Квандта хорошо оберегали и в Берлине. Он жил в доме профессора Бандов (Bandow), директора своей школы и преподавателя английского языка. Учился Гюнтер хорошо, особенно по математике, химии, истории и географии. В доме своих хозяев он познакомился с людьми, которых никогда бы не встретил в провинции. Здесь бывали гости очень высокого ранга, например, свободомыслящий депутат и многолетний противник Бисмарка Евгений Рихтер. Гюнтер Квандт впитывал в себя атмосферу Берлина. Ежедневно юноша совершал долгие прогулки по городу. Он с увлечением следил за успехами строительства подземной и надземной железных дорог, которое завершалось в эти годы. Гюнтер мечтал стать архитектором, однако знал, что ему уготовано иное будущее. Вызвали его раньше, чем ожидалось: у Эмиля Квандта обнаружилось тяжелое заболевание желчного пузыря и печени. Состояние его было не столь плохим, но теперь патриарх фирмы был вынужден регулярно ездить на лечение в Карлсбад и хотел как можно скорее видеть сына на предприятии. Он чувствовал также, что отныне не сможет долго выдерживать напряженный ритм жизни, свойственный предпринимателям. Когда отец срочно забрал его из младшего отделения старших классов, Гюнтеру Квандту было 17 лет. Его юность резко оборвалась: последовал шестимесячный ускоренный курс на родительском предприятии. Уже в шесть часов утра Гюнтер сидел у ткацкого станка, где его обучала опытная ткачиха, затем он практиковался в прядении, изучал валку и мойку. Мастер-красильщик знакомил его с искусством окраски сукна и обучал, как из сока индигоферы можно получить яркие голубые и синие тона, похожие на цвет моря и эстрагона, а потом Гюнтер знакомился с паровой машиной. Вторая половина дня была посвящена занятиям коммерцией: ежедневно с двух до семи Квандт сидел со своим отцом в конто- ре и учился у него ведению корреспонденции, инвентарной описи и бухгалтерскому учету. К этому времени отец был единственным владельцем суконной фабрики братьев Дрегер. Его шурин Макс Дрегер во время игры в теннис простудился, заболел воспалением легких и отошел от дел. В октябре 1899 года Эмиль Квандт послал своего сына учиться в Прусское высшее училище текстильной промышленности в Аахене. Началось трудное время: знания по производству сукна, которые Гюнтер получил на родительском предприятии, оказались недостаточными. Ему не хватало времени, но он стойко переносил трудности: до ночи просиживал над книгами, постигая науки. Успех окрылил его. Гюнтер с удовольствием совершал экскурсии с друзьями по учебе на чесальные, прядильные, машинные фабрики или красильни в Кёльне, Эльберфелде, Дюрене. Ничто никогда не притягивало его больше, чем посещение фабрик. Однако и в остальном Гюнтер Квандт тоже был весьма активен. Он исследовал Аахенский лес и совершил со своим одноклассником десятидневную велосипедную поездку вдоль Рейна. Сын фабриканта из маркграфства Бранденбургского посещал в Аахене уроки танцев и вступил в студенческое объединение под названием Тесситура. Рейнские друзья рассказывали ему о веселых рождественских карнавалах, и пруссак, у которого было очень мало денег, написал отцу письмо и попросил о безвозвратной ссуде. Отказ он получил после праздников, в среду на первой неделе Великого поста: «Ты должен уметь жить по средствам. Учись экономить, сделай что-нибудь, тогда ты добьешься чего-нибудь, у тебя будет что-нибудь и ты станешь кем-нибудь». Однако в другой раз отец проявил щедрость. Когда в августе 1900 года Квандт телеграфировал домой, что он сдал экзамен на «хорошо», пришел быстрый ответ: «Сердечно поздравляю. Проездом с мамой Аахен 23 августа в полночь на Всемирную выставку в Париж. Сердечно приглашаю тебя ехать с нами». Для Гюнтера эта поездка была как сон. Свои ощущения он позже охарактеризовал словами: «Я, ничем не обремененный молодой гражданин развивающейся нации, 19 лет от роду, с нежной, тихой любовью в сердце, чувствовал свою принадлежность к победоносному народу, достигшему единства 30 лет назад». Глава 2 «Учась и руководя одновременно» Учеба и путь наверх Гюнтера Квандта У Гюнтера Квандта как предпринимателя исходная позиция была более выгодная, чем у его отца. В 1896 году экономика кайзеровской империи переживала новый подъем. В ходе второй волны индустриализации предприятия химической и электротехнической промышленности развивались невиданными темпами. По сравнению с Англией и Францией в кайзеровской Германии индустриализация осуществлялась позднее, но быстрее и глубже. Результат оказался впечатляющим: на рубеже веков Германия стала ведущей промышленной державой в Европе. На предприятии отца Гюнтер Квандт довольно быстро доказал, что он дорос до поставленной перед ним цели, но ему недостаточно было сохранять предприятие и управлять им. Он был не из тех, кто довольствуется достигнутым. Ему удалось убедить отца, на которого сильно повлиял крах грюндерства с его многочисленными банкротствами, расширить предприятие. И сделать это оказалось достаточно просто: не выходя за пределы семейного круга. В Виттштоке-на-Доссе после смерти владельца, коммерции советника Пауля Георга Вегенера, продавалась суконная фабрика. Она была значительно крупнее фабрики Квандтов, но ее оборудование морально устарело. Эмиль Квандт долго совещался со своим старшим сыном, после чего купил предприятие за 1,1 миллиона марок. Руководителем стал Гюнтер. Для сына фабриканта эта суконная фабрика стала первым объектом, где он смог найти применение своей необузданной энергии. Позже Гюнтер вспоминал: «Что могло быть лучше для двадцатилетнего юноши, чем, учась, одновременно руководить?» Шесть лет он вел фирму без вмешательства отца. За это время на предприятии, которое вначале состояло из шести разрозненных мастерских, прошла полная модернизация. Гюнтер поднял производственный процесс на новый технический уровень, осво- бодившись от устаревшего оборудования. В своем рационализаторском порыве он должен был поначалу рассчитывать только на себя: младший брат Вернер встал рядом с ним лишь в 1904 году. Молодой предприниматель не хотел ограничиваться ремонтом имеющегося оборудования в Виттштоке. Он искал возможность создать что-то новое — задумал построить еще одну фабрику по своему собственному проекту. Вначале отец колебался, но затем написал письмо, текст которого он мог повторить наизусть даже много лет спустя: «Моим сыновьям Гюнтеру и Вернеру. Дорогие дети! Я принял решение. Мы расширяемся. Нужно экономно относиться к сырью и особенно к складским помещениям. Банковские кредиты следует брать только в крайнем случае. Да благословит нас Бог. А теперь вперед, со свежими силами! Ваш отец». В течение двух лет Гюнтер Квандт строил новую суконную фабрику в Виттштоке и лишь после этого женился. Как и следовало ожидать, Гюнтер взял жену из своего круга — дочь фабриканта из Притцвалка Антонию Эвальд. Она была на три года моложе Гюнтера. Молодые люди знали друг друга уже несколько лет и обменивались письмами еще тогда, когда Квандт посещал Аахенское училище текстильной промышленности. Тони была «нежной, тихой любовью», которую он пронес в своем сердце даже через Париж. Свадьбу сыграли в сентябре 1906 года в Притцвалке. Квандту было 25 лет, его жене 22 года. Устроили большой праздник, на который гости собрались одновременно в двух кафе: в одном праздновали родственники и друзья, в другом — весь персонал суконной фабрики. Затем молодожены отправились в свадебное путешествие, которое продлилось пять недель: Тироль, Венеция, вся Италия, затем Ницца, Монте-Карло и Канны. По возвращении новобрачные пригласили на второй праздник всех, на сей раз вместе с рабочими фабрики. В Притцвалке супружеская пара вступила во владение старой виллой у Майенбургских ворот. Раньше в доме с большим садом жили родители Гюнтера Квандта, а до них — его дедушка и бабушка Дрегер. Родители отдали старый дом сыну и переехали в новый — при суконной фабрике в Виттштоке. А Гюнтер принялся за ремонт семейного предприятия в Притцвалке по собственному проекту, чтобы увеличить его производственные мощности. Перестройка велась поэтапно и продлилась несколько лет. В 1908 году появился на свет долгожданный наследник. Ребенка крестили в церкви Св. Николая в Притцвалке и назвали Гельмутом. И с этого дня Гюнтер Квандт тоже стал «мыслить поколениями». Молодой фабрикант, рабочий день которого начинался в семь утра в конторе, около десяти часов второй раз завтракал дома и потом совершал прогулку. «Я часто бродил по старому парку, думая о том, как обеспечить стабильный успех предприятиям семьи», — вспоминал он позже. Несмотря на свою привязанность к родине, предприниматель из маркграфства Бранденбургского не стал провинциалом. Квандт страстно же- С большим энтузиазмом молодой Гюнтер Квандт — здесь со своим отцом в 1900 году — приступил к обязанностям предпринимателя. лал увидеть мир. Свое первое большое путешествие молодой фабрикант предпринял один в 1910 году. Его жена к этому времени снова была беременна. Гюнтер посетил Монтрё, Женеву, Лион, Марсель, затем Тунис, Палермо, Мессину, Катанью и Сиракузы, Амалфи и Сорренто, Помпеи, Неаполь и Рим и вернулся в Берлин через Прагу. Как раз к рождению своего второго сына, 22 июня 1910 года, Гюнтер Квандт был снова в Притцвалке. Мальчик родился в половине восьмого утра в доме у Майенбургских ворот, его назвали Герберт. В ознаменование этого события на фабричной башне был поднят флаг. Семья жила достаточно зажиточно: дом расширили, туда провели электричество и центральное отопление. Гюнтер Квандт трудился не покладая рук. Обновив оборудование в Притцвалке, он задумался о расширении производства. Каждый год он уезжал на четыре месяца в длительные представительские поездки по всей империи и всегда возил с собой два больших чемодана. В одном были личные вещи, в другом — образцы всевозможных сортов сукна для униформ сухопутных войск, флота, почтовых и железнодорожных служащих, полицейских, охотников, шоферов и портье. Гюнтер Квандт преодолел многие километры от Кёнигсберга до Кёльна, от Франкфурта до Гамбурга по железной дороге, посетив все крупные города, чтобы получить новые заказы для своих фабрик. Благодаря этим поездкам по Германии у него появился свой взгляд на другие регионы, их менталитет и отрасли промышленности. Влияние Гюнтера Квандта на текстильное производство росло перед Первой мировой войной не в последнюю очередь также потому, что семья росла. Его сестра Эдит в 1910 году обручилась с единственным сыном текстильного фабриканта из Виттштока Рудольфом Паулем, что позволило клану Квандтов взять под свой контроль три важнейших предприятия отрасли. И само собой разумеется, именно Гюнтер Квандт должен был обеспечить экономическое единство этих фирм. С этой целью равноправные владельцы фабрик — три брата Квандт и их шурин Пауль — заключили договор, в котором определили, что отныне будут вести дела на предприятиях совместно. Партнеры объединили закупку материалов, сырья и сбыт, а также скоординировали производство на своих предприятиях. Решающее слово принадлежало Гюнтеру Квандту. Это был его первый концерн. Соглашение между изготовителями сукна соответствовало духу времени. Повсюду в стране в эти годы предприятия искали возможность более удачно устроить дела с финансовой точки зрения. Излюбленным методом было соревноваться друг с другом, образовывая картели или даже концерны. Квандт писал позже: «Конкуренция на сужающемся пространстве может в высшей степени негативно сказаться на экономике в целом: затрачиваются слишком большие средства и энергия, чтобы побороть противника. Вместо того чтобы таким образом усложнять себе жизнь, следовало достигать взаимопонимания через рынок». Гюнтер Квандт совершал свои первые шаги в качестве предпринимателя в великое время трестов и синдикатов. Капитализм развивался в кайзеровской Германии, как это предсказал Карл Маркс по двум направлениям: одновременно происходили и расширение и концентрация предприятий. В рамках отраслей крупные фирмы поглощали более мелкие, жадные до экспансии предприниматели вынуждали предприятия поставщиков и предприятия изготовителей объединяться под крышей их концернов. Государство еще не проявляло интереса к тому, чтобы защитить интересы потребителей от завышенных цен, которые, как правило, были следствием укрупнения фирм. Вопрос размеров предприятий был по сути вопросом о власти, и это касалось не только Германии. Немецкие фабриканты — производители сукна в 1912 году объединились в синдикат, чтобы эффективнее противостоять поставщикам и потребителям. Отныне они могли осуществлять свои закупки совместно, через общество с ограниченной ответственностью, занимающееся снабжением. Эту организацию возглавил текстильный промышленник Фриц Рехберг, к которому вскоре примкнул и Гюнтер Квандт. В его компетенции также находилась разработка договоров для общих торговых точек всех 45 немецких фирм, снабжавших почту, что было сделано им в течение одного ночного заседания. Большинство фабрикантов — участников этого ночного бдения не могли выдержать работу в таком режиме: под утро Гюнтер Квандт разбудил заседателей и заставил их подписать то, что он подготовил. Тогда и состоялось знакомство, как выяснилось позже, очень важное для промышленника Квандта. Юридическим советником и первым управляющим синдиката производителей сукна был человек по имени Абс Йозеф. У него был сын Герман Йозеф, ставший впоследствии председателем правления Deutsche Bank. Такой предприниматель, как Гюнтер Квандт, оказался в кайзеровской империи в странном положении: на фабрике он был хозяином — неограниченным властителем над рабочими и служащими. Однако в общественной иерархии тон задавал другой класс: докапиталистическое дворянство — юнкера, которые сидели в своих рыцарских поместьях, и их сыновья, которые служили в кайзеровской армии офицерами. Глава 3 «Битва материальных средств» Первая война Гюнтера Квандта Начало Первой мировой войны стало переломным моментом в жизни Гюнтера Квандта. Ему было 32 года, когда в 1914 году разразилась европейская катастрофа. Летним воскресным днем Квандт сидел в поезде, который вез его из Виттштока в Берлин; он обратил внимание на необычную суету на вокзалах и торговцев газет, выкриками предлагавших экстренные выпуски. Купив на вокзале Фронау газету, Квандт прочел: «Некий серб застрелил в Сараево австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда и его супругу». Повсюду из уст в уста передавалось слово «война». Гостиница, княжеский дом, где обычно останавливался Квандт, бывая в Берлине, располагалась на Потсдамерплатц. Площадь была полна народу, все обсуждали событие на Балканах, грозившее серьезными последствиями. Это было 24 июня 1914 года. В начале июля Гюнтеру Квандту показалось, что вероятность войны несколько снизилась, и он отправился в давно задуманное путешествие на корабле в Норвегию. Он снова поехал один, так как его супруге Тони предстояла операция по устранению последствий тяжелых родов. Гюнтер собирался посетить фьорды Норвегии на корабле «Schleswig». В Тронд-гейме капитан сообщил пассажирам за пятичасовым чаем, что Германии в ближайшем будущем предстоит мобилизация, и попросил их проголосовать, продолжится ли поездка в создавшихся условиях. Небольшая часть путешественников захотели вернуться домой. Пароход на полной скорости шел всю ночь и утром бросил якорь в Бергене. Дальнейших сообщений не поступало, и путешественники получили возможность погулять в городе до позднего вечера. Гюнтер Квандт и его новые знакомые — молодой человек и, как он вспоминал, «две очаровательные юные дамы» — не были подавлены перспективой войны. Напротив, как многие в Германии, они чувствовали воодушевление: попросили украсить машину гирляндами темно-красных роз и предприняли экскурсионную поездку по городу и его великолепным пригородам. 3 августа пароход «Schleswig» снова приплыл в Бремерхафен. Квандт сел в ночной поезд, шедший через Гамбург, и утром 4 августа прибыл в Притцвалк. На вокзале он успел попрощаться со своим шурином Фрицем Паулем, который, в походном обмундировании, отправлялся на запад. Вернувшись домой, Гюнтер узнал, что его брат Герхард также призван в армию, а Вернеру предстоял медицинский осмотр. Для фабриканта, занимавшегося изготовлением сукна для мундиров, начало войны должно было означать мощную волну заказов. Гюнтер Квандт сразу взял на себя руководство предприятиями. Пока его брат Вернер оставался в Притцвалке, он занимался фабриками в Виттштоке, так как у отца Фрица Пауля случился нервный срыв, вызванный переживаниями за сына, и Квандты и на этой фирме должны были взять управление в свои руки. Для всех трех фабрик еще несколько лет назад были разработаны планы действий на случай мобилизации. Если до сих пор изготавливали примерно 400 униформ в неделю, то теперь за короткое время производство увеличилось в четыре раза. Фабрики быстро оказались полностью загружены. «Теперь приободрился и Рудольф Пауль», — писал Квандт. В большинстве отраслей немецкой экономики подготовка к войне явно отставала от темпов мобилизации. Генералы развязывали войну с большой уверенностью в победе, однако к началу войны не было даже запасов зерна. Лишь по предложению промышленника Вальтера Ратенау, который к этому времени возглавлял AEG, а позже стал министром иностранных дел, к ведению прусского военного министра были отнесены определенные виды сырья и производство важнейших товаров. По поручению министерства управление приняли на себя успешные промышленники. Среди них был и Гюнтер Квандт, который стал одним из главных менеджеров немецкой военной экономики. Сначала он был назначен членом Наблюдательного совета так называемого Kriegswollbedarf-AG (акционерного общества, занимавшегося поставками шерсти для нужд армии), а вскоре и возглавил его. На новом посту частный предприниматель из провинции проявил себя чрезвычайно способным организатором. Первая мировая война, с исторической точки зрения, была войной нового типа. Чем дольше она длилась, тем больше становилась войной экономик, битвой, которая разворачивалась между предприятиями разных стран. Никогда раньше такие массы людей не сталкивались на поле сражения, но и никогда раньше так мало внимания не уделялось численности воюющих. Решающим в исходе войны было оснащение средствами уничтожения: танками, самолетами, пулеметами и отравляющим газом. Производить все это в массовых количествах было задачей экономики. Гюнтер Квандт с энтузиазмом принял участие в том, что Ратенау назвал с гордостью «битвой материальных средств». Его нынешнее поле деятельности было шире, чем все, что он знал до сих пор. Стоявшая перед ним задача была весьма сложна. Большинство промышленников старались оградить себя от вмешательства государства, и Гюнтер Квандт должен был научиться убирать эти преграды с пути — в масштабах государства. Квандт был патриотом, но его деловитость проявлялась сильнее, чем любовь к отечеству. Радость от сопричастности к становлению военной экономики возникала не из примитивного ура-патриотизма, как это было у многих соотечественников, а скорее из чувства долга. Но прежде всего предприниматель из провинции чувствовал возможность установить, наладить благодаря работе в Берлине связи с властями предержащими. Они могли бы ему помочь расширить свое влияние за пределы текстильной отрасли. Изготовление сукна принесло Квандту существенное благосостояние, но он был достаточно умен, чтобы понять: эта отрасль не относится к тем, где ожидается бурный рост. Голо Манн сказал: «Давно известно, что война делает сильных еще сильнее, а слабых, находящихся на спаде, еще слабее». Это относилось и к Гюнтеру Квандту. Предприниматель из Бранденбурга принадлежал, несомненно, к тем, кто выиграл от войны. Как и другие немецкие фабриканты, Квандт работал в военные годы с огромным напряжением. Государственные органы были не в состоянии контролировать цены производителей оружия и поставщиков сухопутных войск. В принципе им это даже и не было нужно. Военные хотели одержать победу с помощью промышленности, им не нужно было задумываться об экономии налогов. Кроме того, они рассчитывали взвалить все расходы на побежденного врага. На западных полях сражений, куда поставлялись все новые и новые партии живой силы и техники, особенно преуспевали — в невиданных до сих пор масштабах — представители машиностроительной отрасли. Акционеры этих фирм получали громадные дивиденды. Daimler, завод дизельных моторов в Мангейме, находившийся к тому времени в руках слабого управляющего, тем не менее выплатил своим акционерам в 1916 году дивиденды в размере 24 процентов. В Германии появилось богатство, имевшее новые корни, основанное на военных прибылях и удивлявшее тем самым старую элиту кайзеровской империи. «Все вращается вокруг золотого тельца, — жаловался кронпринц Баварии. — Как пожирающий все яд, алчность из Берлина распространялась, оказывая ужасное разлагающее влияние на менталитет нации. Говорили только о сделках и развлечениях (по крайней мере, в Берлине). Сполна используя нужду военного времени, берлинские коммерсанты научились брать под контроль и подчинять своей власти всю экономическую жизнь — через созданные в Берлине центральные учреждения». Лишь упрочив свои позиции как предприниматель, он смог создать семью: Гюнтер Квандт и Антония Эвальд во время обручения в 1905 году. К тем, кого война вынесла наверх, относился и Гюнтер Квандт. Массовая гибель людей в окопах никак не сказалась на его положении ни в Притцвалке, ни в Берлине. Для всех невоюющих немцев война была далеким, почти нереальным событием. Ведь воздушных налетов на немецкие города еще не было, и оставшиеся в тылу узнавали о военных действиях преимущественно из газетных сообщений. Но, в отличие от огромного большинства немцев, Квандту не пришлось разделять судьбу тех сограждан, которые голодали в 1917 и 1918 годах. У него все было в порядке. В августе 1918 года, после поражения под Амьеном, фабриканту Квандту стало ясно, что война проиграна. Поставщик сухопутных войск кайзеровской армии следил за событиями с большим вниманием. В конце войны он, как и все, вынужден был признать, что старый мир рушится. 5 октября 1918 года Гюнтер сидел в рейхстаге и слушал, как новый, назначенный еще кайзером, рейхсканцлер Макс фон Баден зачитывал предложение о перемирии. «Все, что я помню, — писал он позже, — это ощущение несчастья». 9 ноября 1918 года Вильгельм II отрекся от престола, и подвластная ему империя перестала существовать. Старая элита дискредитировала себя, у руля государства встали социал-демократы. Их главная цель была скромной: они хотели реформировать государство и общество, чтобы избежать революции по русскому образцу. Фридрих Эберт видел свою патриотическую задачу в том, чтобы уберечь немцев от «гражданской войны и голода». Поэтому, став президентом Германии в 1919 году, он оставил на своих постах имперских служащих и подавил попытки бунта старой армии — тяжелое начало для новой республики. Намного сильнее, чем война, Гюнтера Квандта беспокоила революция, которую спровоцировал военный крах. Берлин сотрясали демонстрации и уличные бои, забастовки и попытки путчей — для Квандта, как для человека порядка, это было ужасно: «Наше отечество стояло на пороге хаоса». Тот факт, что социал-демократы привнесли «немного порядка в государственность», фабрикант воспринял со смешанными чувствами. Годы подъема в Веймарской республике Глава 4 «Научившись рано молчать» Великий поход за калием Первая мировая война принесла смерть 10 миллионам человек, 20 миллионов были ранены и изувечены. Но семье Квандт повезло: все ее члены пережили невзгоды. Гюнтер Квандт всю войну занимался организацией фронта. «Мировая война не потребовала от меня и моей семьи жертв и крови», — написал он десятилетия спустя в своих воспоминаниях. Однако, сидя в военные годы в имперском министерстве экономики, он должен был, по собственному признанию, «работать, не щадя сил и времени». «Однако по сравнению с другими, кто проливал свою кровь и отдавал жизнь, я вышел из ситуации сравнительно хорошо», — писал впоследствии Квандт. Это честное признание, хотя формулировка «вышел из ситуации хорошо» реального положения дел не отражает. Правда состоит в следующем: мало кто в Германии получил такие прибыли от Первой мировой, как производитель обмундирования Гюнтер Квандт. Еще до войны Эмиль Квандт, чтобы экономить на налогах, перевел большую часть своего состояния на детей. В качестве поставщиков армии сыновья Квандт благодаря войне увеличили свое наследство во много раз: зажиточный провинциальный фабрикант превратился в богатого человека. И это не все. Квандт установил важные связи в других отраслях промышленности и в госаппарате, которые он мог и хотел использовать для наращивания своего богатства и влияния. К концу войны промышленник и не думал о том, чтобы вернуться в провинцию. Жизнь в Берлине ему давно нравилась. Фабриками в Притцвалке и Виттштоке теперь должны были заниматься братья и шурин, а у Гюнтера были другие планы. Эмиль Квандт, правда, всегда советовал сыновьям быть скромными: «В бизнесе старайтесь не выходить за пределы своих технических, коммерческих и финансовых возможностей, и будете счастливы!» Но отец был по натуре консерватором, а его сын, напротив, стремящимся к экспансии новатором. Гюнтер Квандт сделал карьеру в империи, но и после основания Веймарской республики он не порвал связей с министерской бюрократией. По окончании войны он три года работал в имперском министерстве экономики, руководил там на общественных началах отделом искусственной шерсти и возглавлял управление по текстильной промышленности. Так он поддерживал контакт с руководством страны и был наилучшим образом информирован о возможных изменениях в законодательстве. Если в ноябре 1918 года могло показаться, что дни частного предпринимательства в Германии сочтены, то довольно скоро фабрикант Квандт совершенно успокоился. До провозглашенного советом народных уполномоченных обобществления «ключевой отрасли промышленности» дело не дошло, оно коснулось только добычи угля и калия. Вся работа (включая сбыт продукции) осуществлялась под наблюдением государства. Собственность помещиков при этом осталась неприкосновенной. К радости промышленников, Веймарская конституция не поставила под сомнение правовые основы существовавшей в стране капиталистической экономики, а лишь попыталась вписать ее в рамки нового социального строя. Для таких людей, как Гюнтер Квандт, новое время стало временем богатых возможностей. Одним из первых он создал себе контору и личный аппарат, арендовал пять помещений на третьем этаже офисного здания на Анхальтерштрассе, которое купил в последний год войны для Немецкого синдиката, объединявшего 84 фирмы по производству сукна. Там он расположился вместе с секретаршей из акционерного общества Kriegswollbedarf-AG и одним сотрудником, а вскоре принял на работу еще четверых помощников. Еще до окончания войны Гюнтер стал подыскивать в Берлине дом для себя и своей семьи и нашел его в Нойбабельсберге. Застроенный виллами лесистый берег озера Грибнитцзее стал местом отдыха богатых берлинских банкиров, фабрикантов, офицеров и профессоров, среди которых было много евреев. Местность была живописная. По обеим сторонам улиц росли платаны, липы, клены. Вилла Квандтов располагалась по адресу Кайзерштрассе, 34. Это был последний дом в поселке, он стоял у самого озера и граничил непосредственно с дворцовым парком Бабельс-берг. В октябре 1918 года, в дни школьных каникул, Антония Квандт с двумя сыновьями-подростками, Гельмутом и Гербертом, приехали в Берлин навестить отца. Семья жила в княжеской гостинице. Квандт с гордостью показал им дом в Нойбабельсберге с прилегавшим к нему большим старым парком площадью в 7000 квадратных метров. Здесь должна была вскоре поселиться вся семья. Но случилось по-другому. Вернувшись на следующий день в Притц-валк, Тони слегла. Через день Гюнтеру позвонил его прокурист и сообщил, что его жена заболела воспалением легких. Квандт сразу попытался уговорить известного берлинского профессора медицины поехать вместе с ним в Притцвалк, но тот отказался, сославшись на большое количество пациентов, больных гриппом. А еще через день Тони умерла, став в 1918 году одной из 20 миллионов жертв «испанки». Смерть жены была первым тяжелым ударом судьбы в счастливой и успешной до этого жизни. В 37 лет Гюнтер Квандт стал вдовцом, но несчастье не сломило его. Обоих сыновей, восьми и десяти лет, он поместил у бабушки и дедушки в Виттштоке и вернулся в Берлин. А в марте 1919 года забрал детей, и с этого момента семья жила в Нойбабельсберге. Гельмут и Герберт и в Берлине видели отца только по выходным. Мальчики жили в доме Веттин школы-интерната Далем под присмотром супружеской пары Кёлер и посещали расположенную неподалеку гимназию Арндта. Гюнтер Квандт погрузился в работу. Он начал делать карьеру в новой для себя отрасли экономики — в калиевой промышленности, которая развивалась стремительнее, чем текстильная, где конъюнктура давно стабилизировалась. С тех пор, как Юстус фон Либиг подтвердил, что соли, содержащие калий, можно употреблять в качестве удобрений, в этот бизнес в Германии устремились грюндерство и спекулянты. Открывали все новые шахты, и в итоге предложение калия выросло сверх всякой меры, а цены упали, мгновенно превратив в пыль крупные состояния. Еще до войны фирмы, занимавшиеся калием и переживавшие трудные времена, начали концентрироваться в крупные объединения. В решающую фазу концентрация вступила в двадцатые годы. Гюнтер Квандт был одним из самых ловких стратегов крупной биржевой игры. В 1918 году через посредничество Фрица Рехберга он стал членом Правления фирмы Wintershall AG, где познакомился с Августом Ростергом, генеральным директором и одновременно крупным акционером предприятия; он был на одиннадцать лет старше Гюнтера. С помощью Квандта Ростерг начал развивать отрасль. То, что Квандт был опытным предпринимателем в текстильной промышленности, но поначалу ничего не понимал в добыче калия, не играло никакой роли. В это переломное время речь шла о других качествах. «Квандт был участником генерального штаба экономической войны и, естественно, знал, что такое служебные тайны, — рассказывал экономист Курт Прицколейт. — Это служило ему рекомендацией для того, чтобы поучаствовать в работе по осуществлению планов концентрации». На первый взгляд, Квандт и Ростерг имели мало общего. Один был сыном фабриканта, которому отец оказал хорошую материальную помощь на старте, другой — выходец из семьи горняка, состоявшей из двенадцати человек. Он прошел путь от бурового мастера до генерального директора. Но обоих объединяло стремление построить свои империи. Ростерг хотел сделать из Wintershall ведущий концерн немецкой калиевой промышленности. Для этого ему нужен был партнер. «Сотрудничество должно было принести пользу обоим. От Квандта исходили предпринимательские инициативы, он обладал организаторскими способностями, имел связи с ключевыми фигурами политической и экономической иерархии власти, хорошо знал бурно развивавшееся экономико-по-литического законодательство и мог трезво оценить перспективы, — так проанализировал Прицколейт их отношения. — Ростерг открыл перед ним гораздо более широкое поле деятельности, чем могла предложить человеку с качествами Квандта текстильная промышленность до начала эры искусственных волокон». До Первой мировой войны Германия смогла стать монополистом по калию на мировом рынке, который распался после ее поражения. Это произошло потому, что Эльзас и Лотарингия с находящимися там шахтами были переданы Франции. К тому же теперь и американцы начали добывать калий. Давление на немецкие предприятия росло, они должны были работать более эффективно. Фирма Wintershall потеряла два завода в Эльзасе, получив за это от империи большую компенсацию, которая и обеспечила базу для предполагаемого поглощения других предприятий. Ростерг и Квандт использовали эти средства, чтобы присоединить к развивающейся группе многочисленных мелких конкурентов. Уже в 1920 году Wintershall имела не менее 27 заводов по производству калия и 28 шахт. Ростерг с помощью Квандта за короткое время создал громадный концерн, для руководства которым он открыл в Касселе центральный офис. Ростерг был человеком, который умел наслаждаться властью, но при этом и сам не сидел сложа руки. Его пример усилил в Гюнтере Квандте стремление к тому, чтобы добиваться своего неприметно. Скрытные действия в экономике имеют неоценимое преимущество — в этом Квандт неоднократно убеждался в битвах за предприятия в калийной отрасли. Если скрытно изучить планы конкурентов, то можно их ошеломить и тем самым лишить возможности перечеркнуть твои намерения. Логика промышленного развития была на стороне Ростерга и Квандта. Сама экономика требовала концентрации производства: несколькими годами позже промышленник даже получил за это почетную степень доктора. Процесс концентрации в калийной промышленности напоминал собой набег нескольких менее голодных предпринимателей, причем борьба осуществлялась не всегда чистыми методами. Прицколейт описал, как Wintershall стала ведущим калиевым концерном. Он охарактеризовал этот процесс как «хронику биржевой сделки, манипуляций с марионетками и меньшинством акционеров, имевших по законодательству определенные права, ошеломления, обманов и искусства создавать свершившиеся факты и немногих, которые их примут». Для Гюнтера Квандта «поход за калием» был не только источником дальнейшего обогащения, но также и периодом накопления полезного опыта, так как покупка предприятий требует знания всех тонкостей торговли акциями. И ему все больше нравилось приводить в действие скрытые пружины экономики. Глава 5 «Чрезвычайно красивое создание» Миллионер и девушка Стоя у гроба жены в Притцвалке, Квандт был уверен, что его потеря невосполнима. «Я думал, что человек может только один раз в жизни любить и быть любимым», — писал он позже. Но Антония Квандт была не единственной женщиной в жизни промышленника. У него были вне-брачные связи, что неудивительно, учитывая жизненные обстоятельства супружеской пары. К тому времени, когда умерла Антония, супруги уже четыре года жили порознь. Она оставалась с детьми в Притцвалке, а он жил в гостинице в Берлине. После смерти жены Квандт довольно скоро почувствовал интерес к женщинам, в чем откровенно признавался в своих воспоминаниях. Он писал: «Мужчина в расцвете сил, став вдовцом, часто и охотно влюбляется». Одной из таких влюбленностей суждено было закончиться браком, который подчеркивал избранность семьи Квандт, как, вероятно, никакое другое событие. Это было в 1919 году, вскоре после пасхи. Гюнтер Квандт познакомился с выдающейся во многих отношениях женщиной, которая вскоре выйдет за него замуж, а позже станет супругой Йозефа Геббельса и «первой леди» Третьего рейха. Они познакомились во время ночной поездки на поезде между Берлином и Касселем. Квандт ехал с двумя представителями суконной промышленности, они должны были на следующий день провести в Касселе переговоры о поставках униформы для железнодорожных служащих. (В это время в Германии поезда шли переполненными, так как во время войны много локомотивов и вагонов было разрушено. Кроме того, Германия должна была часть поездов отдать странам-победительницам.) Перед дверью купе Квандта молодая женщина с чемоданом ждала свою мать, которая провожала ее на вокзал и теперь искала для нее сидячее место. Трое предпринимателей отказывали другим пассажирам, которые интересовались четвертым свободным местом в купе, говоря, что оно зарезервировано «для посланника из Бадена», но увидев молодую женщину, они повели себя галантно и предложили ей сесть с ними. Гюнтер Квандт заметил, что женщина помедлила, прежде чем принять приглашение. Она была элегантно одета, но на ней не было украшений и косметики. Квандт был очарован. «Чрезвычайно красивое создание: светло-голубые глаза, красивые длинные светлые волосы, правильные черты лица, стройная фигура», — так десятилетия спустя он опишет свое первое впечатление. Промышленник вежливо представился. Молодая женщина холодно на него посмотрела. Квандт не отличался красотой: голова с большими ушами изрядно облысела, а оставшиеся волосы он зачесывал поперек головы. Кроме того, у Гюнтера было брюшко. Вместе с тем он производил очень приятное впечатление: спокойного, волевого, преуспевающего человека. Женщине, которая была на двадцать лет моложе, польстило, что такой мужчина заинтересовался ею. Магде Фридлендер было тогда 17 лет, хотя выглядела она старше. Проведя пасхальные каникулы у матери и отчима в Берлине, она возвращалась обратно в пансион для девочек Хольцхаузен в Госларе. Их разговор с Квандтом вертелся вокруг театров и путешествий. Около часа ночи поезд въехал в вокзал Гослара, Гюнтер помог Магде с багажом. Когда поезд снова тронулся, он записал себе адрес, который заметил на чемодане, и по прибытии в Кассель сразу написал Магде письмо: «Я мог бы на обратном пути послезавтра, в 15 часов 30 минут, сойти с поезда в Госларе, чтобы нанести визит хозяйке Вашего пансиона и представиться в качестве друга Вашего отца. Был бы рад, если бы Вы смогли мне быстро ответить письмом или телеграммой, желателен ли Вам мой визит». Квандт влюбился в молодую женщину, а почта работала отлично. «Утром в день моего отъезда я уже держал в руках ее ответ. В нем помимо дружеского согласия содержались советы по обращению с хозяйкой пансиона. Прибыв в Гослар, я остановился в ,,Achtermann“, купил букет прекрасных королевских роз — не для юной дамы, а для хозяйки пансиона — и, вооружившись таким образом, нанес свой визит». В качестве мнимого друга отца Квандт был принят радушно. Сцена с хозяйкой, как он описал ее позже, разыгрывалась как по нотам. «После примерно получасовой беседы был задан вопрос: „Теперь Вы, конечно, хотите увидеть Магду?“ — „Да, конечно, милостивая госпожа". Она взяла телефон и сказала: „Магда, подойди, пожалуйста, сюда. Здесь проездом находится друг твоего отца". И Магда пришла. Встреча вызвала в нас обоих противоречивые чувства. Сдержанные, поскольку мы едва знали друг друга, дружелюбные, поскольку встретились с удовольствием, сердечные, поскольку я был другом ее отца: так мы стояли друг против друга. Беседа с хозяйкой пансиона продолжалась еще некоторое время, Магда отвечала, только когда ее о чем-нибудь спрашивали. Наконец хозяйка сказала: „Вы наверняка хотите погулять с Магдой, но приведите, пожалуйста, юную даму обратно в 19 часов“». Через две недели промышленник снова остановился в Госларе, но на этот раз он был на машине и совершил с Магдой и тремя ее подругами прогулку в Гарц. Постепенно миллионер стал популярной личностью в пансионе. Девочки завидовали Магде из-за ее богатого «дяди*. У него, в свою очередь, были серьезные намерения. Как-то его шофер возил их с Магдой по Гарцу, и Гюнтер спросил, не согласится ли она выйти за него замуж. Она попросила три дня на размышления. Магде было нелегко принять решение: Квандт — не только значительно старше нее, он — отец двух сыновей-подростков, для которых искал мать. Это выглядело не очень заманчиво. В то же время ее привлекала жизнь с обеспеченным и влиятельным мужчиной. Большой дом, светская жизнь, роль супруги предпринимателя льстили молодой женщине, в которой уже играло здоровое честолюбие. И она согласилась. Магда Фридлендер была для своего возраста зрелой личностью — умной, образованной, не допускавшей глупых выходок. Раннее взросление связано, вероятно, с тем, что она росла при разведенных родителях. Ее мать, Августа Беренд, происходила из бедной семьи и начинала простой служанкой. Магда родилась 11 ноября 1901 года в Берлине вне брака. Отец девочки, которую нарекли Иоганной Марией Магдаленой, был инженером с ученой степенью, сыном фабриканта из Бад-Годесберг. Звали его Оскар Ритшель. К моменту рождения девочки Ритшель работал в Бельгии. Вернувшись в Германию, он женился на Августе, она была молода и хороша собой, но брак был расторгнут из-за одной аферы отца уже в 1904 году. Однако Ритшель всегда оказывал щедрую материальную поддержку жене и дочери и чувствовал ответственность за воспитание ребенка. По его настоянию Магду в возрасте пяти лет увезли из Берлина в Брюссель, где коммерсант в то время жил и держал магазин. Он поместил дочь в монастырь урсулинок в Вилворде, как это делали тогда в католической Бельгии большинство буржуазных семьей. Многие годы провела Магда в этом замкнутом мире — царстве строгих правил, где девочки проходили школу послушания и смирения, там они получали прекрасное образование, в том числе и знания иностранных языков. Она была прилежной ученицей и в свободное время училась игре на пианино. Одна из монахинь, которые тогда преподавали в школе, вспоминала о ней позже как об «очень живой и интеллигентной девочке». Мать Магды в 1908 году вышла замуж во второй раз. Ее мужем стал еврейский коммерсант по имени Рихард Фридлендер. С новым мужем она познакомилась в Берлине, хотя жила в Бельгии. Свадьба состоялась в Брюсселе, а разведенный супруг Ритшель был на ней свидетелем. Отец Магды и ее отчим уважали друг друга и в последующие годы конкурировали за благосклонность дочери. Магда Фридлендер «выросла среди двух отцов, соревнующихся в любви к ней», писал ее биограф Ганс-Отто Мейснер. В каникулы у девочки был выбор: она могла путешествовать с матерью и отчимом, фамилию которого взяла, или познавать мир со своим родным отцом. В предвоенные годы помимо Бельгии она побывала в Люксембурге, Нидерландах и Франции. В начале войны жившие в Бельгии немцы спешно покинули страну. Семья Фридлендер в 1914 году вернулась в Берлин, где отчим Магды открыл магазин сигар. Девушка посещала Коллморгенскую гимназию, где особенно хорошо успевала по французскому языку. В то же время она оказалась в роли репатриантки, которая снова должна была научиться ориентироваться в своем отечестве. И так же, как в Бельгии, она жила попеременно то в одной, то в другой семье. Когда Магда выросла, ее отношения с отцом стали теснее. Ритшель снова жил в Бад-Годесберге и время от времени приглашал дочь к себе. Он увлекся буддизмом и пробудил интерес к нему у Магды, которая пронесла его через всю жизнь. Отец хотел, чтобы дочь получила высшее образование и предложил ей материальную поддержку. Но Магда сделала выбор в пользу пансиона для девочек. Вероятно, она надеялась, что этот путь быстрее приведет ее в высшее общество. До встречи с Гюнтером Квандтом девушка была влюблена в молодого русского эмигранта по имени Виктор Арлозоров. Ее биограф Аня Кла-бунде восстановила их отношения в деталях. По ее данным, Арлозоров приехал в Берлин со своей семьей с Украины через Кенигсберг. Его сестра училась с Магдой в одном классе. Магда и Виктор подружились. Он был сионистом-романтиком и подарил Магде звезду Давида, и она иногда носила ее. На их увлечение оказало влияние различное происхождение: молодые люди жили в слишком разных мирах и вскоре почувствовали отчуждение. Арлозоров начал изучать национальную экономику в университете им. Гумбольдта, а в 1920 году уехал в Палестину. Мать Магды вряд ли сразу одобрила бы брак дочери с Гюнтером Квандтом, но промышленник сумел расположить женщину к себе. Он пригласил ее на свою виллу в Бабельсберг, и оказанный ей роскошный прием сделал свое дело. Позднее, в воспоминаниях, Августа Беренд писала: «Вид из гостиной на ухоженный парк на берегу озера Грибнитцзее был настолько хорош, что я с искренним восторгом воскликнула: „Это великолепно!" Однако Магда, стоявшая рядом со мной у большого окна, устроенного от пола до потолка, сказала холодно: „Мама, не строй иллюзий, без любви я за него не выйду"». У Гюнтера Квандта, напротив, не было сомнений, что Магда была той самой женщиной, которая ему нужна. Особенно ему нравилось, «как весело и естественно она вела себя с Гельмутом и Гербертом». Перед обручением, которое состоялось летом 1920 года, Магда жила у своих родителей в Берлине. По выходным она приезжала, как правило, в сопровождении матери и отчима к Квандту в Бабельсберг. Там все вместе играли в крокет или в бочча, в утолки или шахматы. Квандт приобрел пианолу «von Hupfeld» — автомат для игры на пианино с приводом на сжатом воздухе, с помощью которого звучало пианино «Neumeyer». Время от времени исполнялись увертюра к «Wilhelm Tell», любимое произведение его сына Гельмута, и «Zampa», которая очень нравилась Герберту. Квандт вскоре понял, что сыновья согласны с его выбором. После смерти первой жены вдовец, по тогдашним обычаям, держал экономку: «В то время неженатый мужчина без экономки не мог принимать дам». Но с экономками постоянно были недоразумения: одна была слишком стара для домашней работы, другая — слишком молода и примеряла на себя роль хозяйки, третья воровала продукты для своей семьи в Берлине. Когда очередная экономка покинула дом, сыновья спросили отца, не мог бы он взять на ее место Магду. Магда Фридлендер была молода, красива и очень самоуверенна, что дала почувствовать Гюнтеру. Вот что рассказывала об этом ее мать: «В день обручения д-р Квандт катался с Магдой на лодке. Я должна предупредить, что у моего первого зятя уже тогда была лысина, которую он пытался по мере возможности закрывать: зачесывал слева направо волосы, росшие венком вокруг лысины, которые тщательно отращивал. Мы называли эти длинные волосы анчоусами. Однажды порыв ветра схватил как раз эти анчоусы, разметал их в разные стороны и лысина обнажилась. Магда, которая сидела напротив будущего мужа и смотрела, как он быстро работал веслами, чтобы лодка не остановилась, использовала этот удобный момент, чтобы высказать свое мнение об „анчоусах": „До тех пор, пока ты не отрежешь их, я не выйду за тебя замуж!" Д-р Квандт молча подгреб к пристани. На следующее утро, в день помолвки, он появился к завтраку без своих любимых „анчоусов". Он собственноручно отрезал их маникюрными ножницами перед утренним бритьем». Помолвку праздновали 28 июля 1920 года. Однако на фотографии 1922 года промышленник уже снова с ненавистными его супруге «анчоусами». Это свидетельствует о том, что Квандт вовсе не собирался строить свою жизнь по указке жены, которая была на 20 лет моложе его. Гюнтер Квандт пользовался большим авторитетом. У него были прочные представления о том, как должны развиваться события, и за много лет он уже привык, что остальные подчинялись его воле. Он, например, потребовал от своей жены, чтобы она, выпускница католического монастыря, приняла протестантство. Магда должна была еще до свадьбы подготовиться к конфирмации, чтобы получить благословение по евангелист-скому обычаю в церкви Kaiser-Wilhelm-GedSchtniskirche. На конфирмацию 19-летней будущей невестки приехали из Бранденбурга родители Квандта. Но Квандт не был готов жениться на женщине, которая носила еврейскую фамилию Фридлендер, это свидетельствовало о распространивших- ся после Первой мировой войны антисемитских настроениях. Определенную роль могло сыграть также и то, что Квандт происходил из семьи с давними протестантскими традициями и не хотел пренебрегать чувствами своих консервативных родителей. Во всяком случае Магда Фридлендер, прежде чем стать госпожой Квандт, на короткое время взяла фамилию своего родного отца Ритшель. Во время помолвки Магда приобрела подругу на всю жизнь. Элеонора Квандт была молодой женой брата Гюнтера Квандта, Вернера. Магда познакомилась с ней, когда Квандт ввел ее в светское общество родного маркграфства. Элеоноре было 18 лет, она была хорошенькая, живая, ее все называли Элло. Она не чувствовала себя комфортно ни в маленьком городке маркграфства, ни замужем за Вернером Квандтом. Но Магда, которая была ее ровесницей и собиралась выйти замуж за ее деверя, ей нравилась. Еще до свадьбы стало ясно, что брак будет сложным. Магда Ритшель, единственный ребенок в семье, имеющая двух любящих отцов, не была готова безоговорочно подчиняться своему мужу, тогда как он ожидал от нее именно этого. «Его привычка властвовать наталкивалась на ее довольно рано проявившееся своенравие», — писал ее биограф Мейснер. Для Квандта традиции играли в жизни важную роль, Магда же любила их нарушать. Накануне свадьбы она наносила визиты родственникам в Рейнланде без своего жениха, тогда Гюнтер даже хотел отменить свадьбу. Лишь его будущему тестю удалось успокоить жениха. Итак, Магда Ритшель и Гюнтер Квандт обвенчались в Бад-Годесберге 4 января 1921 года. Глава 6 «Тяжелое время инфляции» Атака на аккумуляторный завод Гюнтер Квандт, дела которого после войны были хороши, как мало у кого, сумел также получить выгоду и от послевоенной финансовой катастрофы, ввергшей огромные массы немцев в глубокую нужду. Многие немцы возлагали ответственность за непомерную инфляцию, разыгравшуюся к началу двадцатых годов, на революцию и молодую республику. В действительности она была следствием войны и ее громадных расходов. По плану кайзеровского правительства дорогая военная кампания должна была финансироваться также как кампания 1870-1871 годов — более поздними платежами побежденного врага. Поэтому не нужно было повышать налоги: затраты на войну покрывались только за счет займов, то есть за счет денег, которые правительство брало в долг у граждан империи. Погашать эти займы должны были после победы Германии за счет репараций побежденных государств. Однако уже во время войны империя вынуждена была брать также крупные краткосрочные кредиты, чтобы покрывать растущие затраты, поэтому денежная масса чрезмерно росла. Неизбежным следствием стала инфляция. В 1914-1918 годах цены в Германии увеличились в три раза. Война была проиграна, и правительство должно было выбирать: или мириться с нехваткой продуктов питания, рискуя спровоцировать таким образом беспорядки, или и дальше брать в долг. Новые господа решились на второе и тем самым — на еще большую инфляцию. К этому добавились репарации. Когда в мае 1919 года были опубликованы условия Версальского договора, немцы были глубоко шокированы. Державы-победительницы не только требовали от страны территориальных уступок и разоружения, но и навязывали Германии все счета, которые оставались открытыми после войны. Немцы были «единственными виновниками» — так звучало основное обвинение. Поэтому они должны были платить за все. Наступал крах немецкой валюты. В конце 1920 года в обращении находилось на 60 процентов банкнот больше, чем в начале года. В 1921 году державы-победительницы установили репарации, которые немцы должны были выплатить долларами, что составляло 132 миллиарда золотых марок. Выплаты были рассчитаны на несколько десятилетий. Уже первая сумма, которую надо было перечислить, заставила немецкое правительство печатать деньги и продавать их затем на валютных рынках за доллары. Обменный курс марки к доллару и к фунту стерлингов сразу упал, цены резко выросли. В июне 1922 года двое мужчин из автомобиля расстреляли министра иностранных дел империи Вальтера Ратенау. Кровавое злодеяние разрушило остатки доверия к марке. Вкладчики в Германии и за границей отказывались от своих сбережений в немецкой валюте, утечка капитала усиливалась. В 1922 году инфляция в Германии составляла огромную цифру — 1300 процентов. Печатные станки работали круглые сутки. Осенью 1923 года единственный в своем роде финансовый кризис достиг своего апогея. Оборот наличных денег пошел вразнос. В октябре были выпущены купюры на сумму 2500 квадрильонов марок, в ноябре их было 400 триллионов. Марка потеряла свою ценность на валютном рынке. В середине ноября за один доллар давали 1,26 квадрильона марок, а затем провели урезание — денежная реформа с рентной маркой. Полное обесценение денег затронуло не всех немцев в одинаковой степени: для некоторых инфляция была благом. Тот, у кого были долги, избавился от них благодаря обесценению денег почти в мгновение ока. А тот, у кого были сбережения в военных займах или на сберегательной книжке, потерял все. Вместе с национальной валютой рухнула вся социальная структура общества. Кто был молод, умен и ловок, сумел получить выгоду от обесценения денег, став с помощью спекулятивных сделок богатым за одну ночь. А большинство других, не обладающих такой ловкостью, становились жертвами экономического кризиса и вскоре были не в состоянии купить себе даже самое необходимое. С финансовой точки зрения, больше всех пострадали люди, экономившие деньги, и владельцы облигаций военных займов. Большая часть среднего класса разорилась. Многие интеллигентные семьи, которые давали своим детям деньги на образование, эту возможность потеряли. Целое поколение, как писал позже Себастьян Хаффнер, утратило ту часть души, которая давала людям стойкость, равновесие и проистекающие из них совесть, ум, мудрость, верность принципам, морали и боязнь Бога. К счастливчикам в океане несчастья относились те, у кого были дом или имение, на которые можно было взять кредиты. Владельцы собственного жилья были так же освобождены от долгов, как и крупные помещики по восточному берегу Эльбы. Но прежде всего инфляция была благом для владельцев крупной промышленной собственности. «Жестокий мир, который дает тяжко и однообразно работающему только самое необходимое, который толкает стариков в нужду, а действующих грубо хитрецов и ловкачей выводит в свет пышной роскоши», — писал Голо Манн. К тем, кто во время инфляции мог ♦действовать грубо», принадлежал и промышленник Гюнтер Квандт. У него были качества, необходимые в такой ситуации. Он был энергичным, умным, решительным и не ведал сомнений. Его самым большим трофеем в те годы было известное предприятие — аккумуляторный завод. Способ, с помощью которого фирма перешла во владение Квандта, можно было назвать «вражеской атакой». Квандт получал на своих предприятиях большую прибыль, и теперь текстильные фабрики в Притцвалке и Виттштоке также работали на полную мощность. Спрос на такие потребительские товары, как одежда, был очень высок и в стране, и за рубежом. Война его только увеличила. Для предпринимателей это были времена, прекрасные во всех отношениях, так как бремя налогов становилось все легче из-за продолжавшегося обесценения денег. Раньше, чем большинство его соотечественников, Квандт понял, что ликвидное состояние во время инфляции следует превратить в ценные вещи. Но могли ли акции считаться таковыми? Большинству мелких акционеров ситуация представлялась иначе. В 1919-1920 годах курсы акций резко упали, среди владельцев царила паника. Были силы, заинтересованные в том, чтобы на бирже началась распродажа. Скажем, Имперский союз немецкой промышленности (Reichsverband der Deutschen Industrie) своей целенаправленной дезинформацией систематически отбивал охоту у мелких акционеров сохранять свою собственность. Другие, напротив, скупали на бирже все, потому что понимали, куда движется экономика. Валютная драма предоставляла рисковым спекулянтам фантастические возможности. Биржевые акулы, такие как Петер Клёкнер, Отто Вольфф и Фридрих Флик, за несколько лет набрали сотни фирм. Королем среди них был Хуго Штиннес, который создал себе империю угольных и сталелитейных предприятий, скупал верфи и электростанции и собирал отели класса «люкс» типа «Atlantic* в Гамбурге, «Carlton» во Франкфурте и «Esplanade» в Берлине. Находясь на вершине своей власти, он владел долями по крайней мере в 4554 фирмах. Историк Гельмут Хайбер пишет, что это было время, «когда спекуляция уже не была больше спекуляцией, а была безрисковым предприятием». Но это не совсем так. На самом деле и в годы инфляции риск при биржевых сделках нельзя было исключить полностью. Опасность состояла в том, что процесс обесценения денег протекал не постоянно, и когда он ускорялся, имперскому банку удавалось снова затормозить инфляцию с помощью энергичных интервенций. И еще одно обстоятельство делало крупную спекуляцию акциями опасным делом. Уже тогда биржа была похожа на бассейн с акулами, где плавали разные крупные рыбы. Кто торговал не только отдельными акциями, а сразу большими пакетами, тот рисковал перейти дорогу более мощному продавцу. Этим и занялся Гюнтер Квандт весной 1921 года. В газете он наткнулся на повестку дня предстоящего собрания акционеров Deutsche Wolle, 10 процентов которой были у него в собственности. Чтобы увеличить капитал предприятия, предполагалась эмиссия новых акций, но без права акционеров на их преимущественную покупку. Вдобавок, это должны были быть привилегированные акции с десятикратным правом голоса. Квандт почувствовал себя загнанным в угол: «Нет сомнений, это выпад против меня. Если он удастся, мое имущество будет обесценено». От управляющего Национальным банком (Nationalbank) Якоба Гольдшмидта, талантливого биржевого спекулянта, Квандт узнал, что смог бы блокировать решение только в случае, если бы повысил свое участие до 25 процентов так называемых миноритарных акционеров, имеющих определенные права. Чтобы обеспечить такую долю участия, Гольдшмидт предложил ему кредит. Теперь и Квандт захотел использовать метод, которым так мастерски владели люди типа Штиннеса или банкира Хуго Херцфельда. Принцип был простым: на банковские кредиты скупали фирмы, а проценты и долги оплачивали обесценившимися тем временем деньгами. Но на практике такая спекуляция была непростым делом. Вооруженный советами опытного человека, Квандт ежедневно скупал акции Deutsche Wolle, но в таких количествах, чтобы курс чрезмерно не повышался. Например, на третий день курс повысился столь незначительно, что один торговец пожаловался стоявшему рядом с ним Квандту: «Я думал, что в Deutsche Wolle происходит что-то особенное». — «Ничего, насколько я знаю», — ответил тот равнодушно. План Квандта удался. До собрания акционеров он увеличил свой пакет до 20 процентов. А поскольку на собрания никогда не приходят все акционеры, этого должно было хватить. Теперь Квандт мог бы открыто разоблачить строящиеся против него козни, но промышленник предпочел действовать скрытно. Право голоса по половине своих акций он передал совершенно неизвестному в экономике юристу по имени Эрих Банде-ков, однако противная сторона почуяла опасность и потребовала от Квандта объяснений еще до собрания акционеров. После длительных переговоров он получил наконец согласие на 30 процентов новых акций и два места в Наблюдательном совете. В борьбе за власть он победил. Любопытно, что в конце концов именно Якоб Гольдшмидт, личный банкир Гюнтера Квандта, позаботился о том, чтобы промышленник снова потерял свое влияние в Deutsche Wolle, достигнутое с таким трудом. Всего лишь через несколько месяцев после первых боев за власть Deutsche Wolle собралась вновь увеличить свой капитал и выпустить новые акции. Снова Квандт посоветовался с Гольдшмидтом, но у того были теперь собственные интересы в деле. Он участвовал как раз в том, чтобы объединить Nationalbank с Darmstadter Bank в Danat-Bank. Поэтому ему было совсем не нужно, чтобы Квандт встал ему поперек дороги в Deutsche Wolle. Банкир был готов пойти Гюнтеру Квандту навстречу. Он предложил своему старому клиенту часть тех акций, которые должен был бы получить Darmstadter Bank. Квандт подумал о том, как он будет финансировать покупку акций: уже сейчас у него были большие долги перед Nationalbank. Если бы он согласился на сделку, предложенную ему Гольдшмидтом, то его долги увеличились бы с трех до десяти миллионов рейхе-марок. Он попросил время на раздумье. При этом Гольдшмидт пригрозил ему достаточно открыто: «Вы должны участвовать в увеличении капитала и не можете отказаться. Если же Вы это сделаете, я буду вынужден, под давлением других банков, забрать предоставленные кредиты. Не ставьте меня в такое положение». Угроза напугала Квандта. «В эту ночь я не сомкнул глаз, — писал он в своих воспоминаниях, — ворочаясь в постели, размышлял, как можно выйти из этой ситуации». Следующий день принес новые ужасные сообщения. Инфляция стала сокращаться. Фунт стерлингов, за который несколько дней назад давали 1400 марок, упал за ночь до 600 марок. Так как немецкая валюта, как казалось, снова стабилизировалась, сильно раздутые курсы акций рухнули. Акции Deutsche Wolle потеряли 40 процентов от максимального уровня цены. Квандт попал в западню. После второй бессонной ночи он решил продать свой пакет акций полностью. Но, решив одну проблему, промышленник получил новую: куда девать деньги? На счету после продажи лежали 45 миллионов марок. «С одной стороны, ни один банк не мог меня больше разорить, но иметь такое количество свободных денег в это бурное время было попросту немыслимо. За несколько дней, даже часов громадное состояние могло превратиться в ноль», — так Квандт описывал позже эту ситуацию. Он лихорадочно искал в биржевом бюллетене фирму, в которую мог бы инвестировать деньги, однако вскоре пришел к выводу, что такую крупную сумму невозможно разместить нигде. Поэтому сначала он оплатил свои банковские долги, около десяти миллионов марок, а затем дал поручение дюжине финансовых учреждений купить на оставшиеся 35 миллионов акции рудников, занимающихся добычей каменного и бурого угля, а также калия. Через две недели деньги Квандта снова были вложены в реальные ценности. Квандт поместил свое состояние в надежной гавани, но он не был доволен. Вместо того чтобы стать акционером одной большой фирмы, он получил много маленьких. Как он сам выражался, «пестрый ворох мелких владений». С точки зрения дробления риска это было дальновидным вложением, но Гюнтер Квандт думал в первую очередь не о безопасности. Он думал о влиянии, о власти. «Нигде я фактически не имел права голоса», — жаловался бизнесмен. Для почти сорокалетнего промышленника это была непривычная роль. «Мой отец воспитал меня предпринимателем, я отдался этому со страстью и твердо намерен снова им стать». Позже Гюнтер Квандт даже утверждал, что перспектива стать «биржевым спекулянтом* была «противна его душе». Если Гюнтер действительно с такой неприязнью относился к сделкам с акциями, то он сумел ее преодолеть неоднократно и со значительным успехом. Для большинства акционерных обществ новые крупные акционеры были нежелательны, и более того, хотелось, чтобы они не приближались к их фирмам во время большой инфляции. Некоторые защищались от таких атак, выпуская акции с многократным преимущественным правом акционеров, у других большинство акций было в надежных руках, чаще всего — у банков. После длительных поисков сидевший на большой горе денег Квандт нашел три фирмы, в которых большинство ценных бумаг находилось в распыленном владении. Это были: предприятие, строившее мельницы в Дрездене, Seek Miihlen, фирма I. P. Bemberg Kupfer-Kunstseide и аккумуляторный завод Accumulatoren-Fabrik AG (AFA). Квандт тщательно проанализировал балансы — в цифрах промышленник разбирался еще лучше, чем в технических деталях. Он определил, что на всех трех фирмах основной капитал, несмотря на стремительную инфляцию, не увеличивался с довоенных времен, и поэтому ценные бумаги представляли собой существенную реальную стоимость, которая не упала по биржевому курсу 1922 года. Тем временем Квандт усовершенствовал свою систему маскировки. Он выступал в качестве покупателя не лично, а через посредников: ценные бумаги трех выбранных фирм покупали для него несколько банков. К тому же он пользовался множеством фирм и агентов. Предприниматель стремительно и в огромных количествах скупал акции потенциальных объектов захвата, но через некоторое время должен был с сожалением констатировать, что на предприятии по производству мельниц и на фирме I. P. Bemberg Kupfer-Kunstseide акции скупали и другие. И тогда Квандт сконцентрировал свои покупки на AFA. Эту фирму он знал уже давно: его текстильные фабрики в течение многих лет закупали у нее электрические аккумуляторы. Прядильная и ткацкая мастерские Фридриха Пауля (Spinnerei und Weberei Friedrich Paul) в Виттштоке относились к сфере влияния Квандта и были вообще первой фирмой, с которой AFA когда-то заключила договор на техническое обслуживание установок с аккумуляторными батареями. В начале наступившего века AFA стала предприятием мирового значения. Квандт систематически покупал дополнительные акции через биржу, тихо и незаметно увеличивая свой пакет. Этого не замечал ни 70-летний Адольф Мюллер, основатель фирмы, прошедший огонь, воду и медные трубы, ни остальные. Однако при подготовке своих атак Квандт не учел кое-что важное, о чем впоследствии весьма сожалел. Миноритарные акционеры, количество которых в AFA составляло не более четверти, даже при всех правах, даваемых им законодательством, особой властью в фирме не обладали. В отличие от других акционерных обществ в AFA было достаточно простого, а не квалифицированного большинства, чтобы увеличить капитал и выпустить новые ценные бумаги. С 20-процентным пакетом, которым к тому времени обладал Квандт, он не мог блокировать ни одного решения. Кроме того, у него не было денег, чтобы и дальше покупать акции, увеличивая свою долю. В этой ситуации биржевой спекулянт вспомнил о богатых родственниках в провинции. Гюнтер поехал в Притцвалк и изложил ситуацию своим братьям и шурину. Родственники доверили ему купить акции AFA еще на четыре миллиона за счет суконных фабрик. Но управляющие AFA почуяли опасность: на фирме были предприняты ответные лихорадочные действия. Чтобы свести на нет вражеские атаки, руководство фирмы решило быстро удвоить акционерный капитал и, кроме того, ввести привилегированные акции с десятикратным правом голоса. Второй раз в своей жизни скупщик предприятий Гюнтер Квандт столкнулся с мощной круговой обороной. И тут в биржевой газете «Berliner Borsenzeitung* ему попалось на глаза такое объявление: «Просим акционеров, которые разделяют нашу решимость голосовать против предложений правления AFA относительно выпуска привилегированных акций с правом на несколько голосов, связаться с нами». Далее следовал номер шифра. Квандт бросился к телефону и попросил, чтобы его соединили с редакцией газеты. Главному редактору издания экономисту Вальтеру Функу, который впоследствии служил при Гитлере министром экономики, имя Квандта было хорошо знакомо, и он согласился выяснить для промышленника, кто стоял за этим объявлением: это был Пауль Хамель, совладелец банка Sponholz & Со. В тот же вечер Квандт встретился с ним и предложил объединить усилия. Но Хамель имел только несколько акций номинальной стоимостью в 700 ООО рейхсмарок. Квандт же, со своей стороны, контролировал основной капитал в 6,3 миллиона рейхсмарок. Этого было слишком мало: заговорщикам требовалось минимум девять миллионов, чтобы иметь большинство на общем собрании акционеров. Но Хамель знал, где еще находилось большое количество акций AFA: в DarmstSdter Bank Якоба Гольдшмидта. На следующий же день Квандт был у банкира, который не так давно легким маневром отвадил его от Deutsche Wolle. На этот раз оба матадора, к их удовлетворению, имели общий интерес. Гольдшмидт предоставил в распоряжение Квандта свои голоса в обмен на одно место в Наблюдательном совете. Уверенный в своих силах, Квандт начал переговоры с ключевыми фигурами AFA еще до общего собрания. Безраздельным владельцем AFA был в то время легендарный еврейский банкир Карл Фюрстенберг из Берлинского торгового общества (Berliner Handels-Gesellschaft). Этот король берлинской финансовой сцены входил в Наблюдательный совет AFA с момента основания 32 года назад и 21 год был его председателем. Его портрет кисти Макса Слевогта висел в зале заседаний главного офиса AFA на площади Асканишерплатц в Берлине. В лице Фюрстенберга Квандт нашел достойного противника. В ходе двух бесед с 72-летним банкиром Квандт изложил свои требования: во-первых, отказ от увеличения капитала, особенно от выпуска привилегированных акций, а во-вторых, два места в Наблюдательном совете. «Большой остроумной речью господин Фюрстенберг надеялся расстроить наши планы», — писал Квандт о встрече. В конце концов Квандт сумел захватить даже четыре места в Наблюдательном совете для своих людей, одержав на общем собрании акционеров в октябре 1922 года полную победу. Вечером в Берлинском театре комедии он праздновал со своими братьями удавшийся искусный прием с AFA. Но это был, согласно планам Гюнтера Квандта, лишь промежуточный успех. Он хотел завладеть AFA полностью и поэтому продолжил тайно скупать акции. На этот раз он воспользовался услугами другого влиятельного банкира. Густав Шлипер был членом Правления и совладельцем Disconto-Gesellschaft, мощного банка, который позже объединился с Deutsche Bank. Через Шлипера заказывались ценные бумаги. Поддерживая Квандта, банкир преследовал свою цель — занять место Berliner Handels-Gesellschaft, оперировавшего до сих пор в качестве банка AFA. Квандт был доволен «Эта скупка прошла очень пристойно», — писал он. Осталось неясно, как Гюнтер Квандт финансировал в то время свои покупки акций. По свидетельству банкира Ганса Фюрстенберга, Квандт получил в разгар инфляции большие кредиты. По рассказам же самого Квандта, эти покупки финансировались суконной фабрикой. Вряд ли это так. Скорее всего, промышленник не хотел признаваться, что занимался спекуляциями, поскольку это считалось малопочтенным. Старому банкиру Фюрстенбергу претили методы Квандта. Как рассказывал позже его сын, «мой отец пришел в негодование от таких манер и сложил с себя полномочия председателя, хотя господин Квандт попытался нанести ему визит вежливости». В июне 1923 года Квандт сам стал председателем Наблюдательного совета в AFA. Благодаря его связям с Berliner Handels-Gesellschaft теперь в Наблюдательный совет был избран сын Фюрстенберга, Ганс. Ганс Фюрстенберг впервые занимал подобный пост. Новое положение для молодого банкира, по его собственному признанию, было очень почетным — с внешней точки зрения, но когда он ближе ознакомился с ситуацией, стало для него тяжким грузом. Фюрстенберг-младший был шокирован методами крупного акционера Квандта: не нарушая законов, он тем не менее был озабочен исключительно личной выгодой. «Взгляд из Наблюдательного совета практически не оставлял сомнений: господин Квандт рассматривал фирму как личную собственность, хотя речь шла об акционерном обществе, где он всего лишь осуществлял контроль. Я не хотел участвовать в этом и вышел из Наблюдательного совета». Искусный ход с AFA стал важной вехой в истории восхождения династии Квандт: в первый раз семье удалось вступить во владение фирмой, имевшей мировое значение. И в первый раз семья Квандт, которая, как производитель сукна, осуществляла поставки для сухопутных войск, участвовала в работе промышленного предприятия, имевшего многолетний опыт предприятия-поставщика оружейной промышленности. Что же это была за фирма, которая на десятилетия должна была стать сердцевиной империи Квандта? Ее основал в 1887 году в Хагене 35-летний коммерсант Адольф Мюллер. Ранее Мюллер работал в отделе сбыта одного кёльнского предприятия, где изготавливали электрические осветительные установки. Там он и услышал об изобретении люксембуржца по имени Генри Тудор, который сконструировал новый электрический аккумулятор и соединил его с динамо-машиной. До этого изобретения электрические установки и освещение работали, что называется, худо-бедно: свет становился то ярче, то тусклее, и из-за сильных колебаний напряжения лампы часто перегорали. Мюллер оценил изобретение Тюдора и решил производить в Германии новые крупные аккумуляторы, заключив с изобретателем соглашение. Когда изготавливать аккумуляторы, хотя и без особого успеха, стали такие крупные фирмы, как Siemens и AEG, Адольф Мюллер предпринял удачный маневр. Он предложил им работать на его предприятии, свое производство прекратить, а взамен они могли приобретать аккумуляторы по более низкой цене. Совместная фирма возникла в 1890 году и получила название Accumulatoren-Fabrik Aktiengesellschaft (AFA). До наступления нового века были основаны дочерние компании в Австрии, России, Италии, Богемии, Галиции и Румынии. Мюллер заключил дружеское соглашение с Electric Storage Battery Company (ESB) Томаса А. Эдисона. В Германии AFA поглотила множество мелких конкурирующих предприятий. В Англии, Испании и Венгрии она открыла новые дочерние структуры. Дочернее предприятие фирмы AFA, которое выпускало аккумуляторы в Обершёневайде под Берлином, тогда получило название, которое десятилетия спустя, а именно в 1962 году, должно было заменить AFA: Varta — первые буквы слов Vertrieb, Aufladung, Reparatur Transportabler Akkumulatoren (сбыт, зарядка, ремонт переносных аккумуляторов). Электрические аккумуляторы вначале использовались только на электростанциях, вскоре от них стали питаться трамваи, лодки, экскаваторы, а со временем находились все новые и новые области применения. К началу войны 1914 года на фирме только в Германии работали 4000 человек, из которых около 1500 были призывного возраста. Первая мировая война подарила фирме AFA, как и многим другим, особую конъюнктуру. Сухопутные войска заказывали аккумуляторы для средств связи, для устройств прослушивания и для машин. Еще важнее аккумуляторы были для подводных лодок: из свинцовых аккумуляторов электромоторы получали энергию, которая служила для них приводом во время подводного плавания. AFA уже много лет оснащала аккумуляторами имперский флот. Польза этого нового вооружения для войны на море стала очевидна сразу благодаря сенсационным успехам капитан-лейтенанта Веддигена на подводной лодке U9, которая только за один месяц потопила четыре британских судна. Если в начале войны все выглядело так, будто подводный флот в лучшем случае сможет защищать немецкие берега от нападения, то вскоре подлодки проплывали уже такие расстояния, которые казались миру нереальными. Они появлялись даже у берегов США. Растущее военное значение подводных лодок оборачивалось для AFA большими прибылями. Заказы флота были такими, что на заводе фирмы AFA в Хагене долгое время невозможно было производить ничего, кроме аккумуляторов для подводных лодок. В то же время AFA помогла усовершенствовать оружие, с помощью массированного использования которого Германия в 1917 году вынудила вступить в войну США, что ускорило ее собственное поражение. Тотальная подводная война, развернутая Германией против торговых и пассажирских судов, которые опускали на дно без предупреждения, по планам немецкого военного командования должна была принудить к капитуляции отрезанную от потока товаров Англию. В действительности же Гинденбург и Людендорф довели дело до того, что медлившая до тех пор Америка встала на сторону противников Германии. Когда к началу двадцатых годов Гюнтер Квандт пришел к власти на фирме AFA, ее производственная программа ограничивалась гражданскими товарами, имевшими хороший сбыт. Отзывы о качестве немецкой продукции за границей не пострадали из-за войны. AFA смогла уже в скором времени снова продавать свои аккумуляторы в Финляндию и Эстонию, в Бразилию и Японию. Она открыла свои инженерные бюро в Сурабайе и Шанхае. Деловая жизнь по всей стране также оживилась довольно быстро — экономика отдыхала от военного паралича. Всем требовались осветительные и силовые установки, и прежде всего аккумуляторы для радио. Эта продукция стала применяться на имперских железных дорогах, где решили перевести освещение поездов с газа на электричество. В шахтах также быстрыми темпами шла электрификация. Открывались все новые возможности использования аккумуляторов. Но господа с фирмы AFA ни в коем случае не хотели терять свою компетенцию в военной технологии. Хотя по Версальскому договору запрещалось выпускать немецкие подводные лодки, возможность поставок их другим странам оставалась. Кроме того, немецкие верфи основали в 1922 году в Гааге Ingenieurskaantor voor Scheepsbouw (Инженерное бюро по судостроению), где они продолжали развивать технологии оружия и его компонентов для подводного флота. Глава 7 «Прочитано и одобрено» Сцены из жизни одной супружеской пары Сенсационные успехи Гюнтера Квандта как фабриканта и инвестора имели и оборотную сторону. Во всяком случае так это представлялось его молодой жене. Миллионер в эти годы был всецело поглощен своими делами, другими вещами он не интересовался. Уже во время свадебного путешествия в Италию в начале 1921 года произошло столкновение характеров. У Квандта во время путешествия была плотная программа. Он интересовался многим, хотя подходил ко всему очень трезво. В то время как шофер возил молодоженов в большом «Mercedes» по великолепным местам, Квандт читал своей молодой жене лекции о геологической структуре слоев и возможностях их промышленного использования. Медовый месяц резко оборвался, когда Квандт получил деловое сообщение из Германии и решил вернуться. Какое-то временя спустя он попытался возместить жене нанесенный ущерб с помощью трехнедельной поездки в Сан-Мориц. Но и в этот раз все прошло неудачно. Горы не произвели на жизнерадостную молодую женщину никакого впечатления, у нее не было желания сопровождать мужа во время его прогулок. Он писал: «В то время как я прочесывал местность, Магда почти все время сидела на балконе и загорала». В Берлине на Магду Квандт были возложены огромные обязанности. Ей, которой было всего 19 лет, пришлось заменить мать двум сыновьям Квандта и, кроме того, руководить большим домашним хозяйством с многочисленной прислугой. Со старшим сыном у нее быстро установился личный контакт: Гельмут, открытый и интеллигентный мальчик, был всего на семь лет младше мачехи. Многое унаследовав от своей матери, искусной пианистки, Гельмут, в противоположность отцу, был восприимчив к искусству и музыкален. Симпатичный мальчик, к которому тянулись сердца, он уже в скором времени влюбленно смотрел на родственную ему по духу мачеху своими большими карими глазами. Герберт был противоположностью брату: худощавый блондин, застенчивый интроверт. У него обнаружилась болезнь глаз, на которую обратил внимание еще учитель в Виттштоке. Квандт лечил мальчика в Берлине, в клинике профессора Зилекса. По окончании лечения врач сказал отцу, что сетчатка глаз его сына регенерировалась, но шрамы остались, поэтому острота зрения долгое время будет недостаточной. Отец был потрясен. Открывшаяся болезнь сына последовала вскоре после смерти его первой жены. Он беспокоился, как объяснял сам, «сможет ли зрение Герберта восстановиться настолько, чтобы мальчик сумел выдерживать жизненные катаклизмы». Некоторое время ребенку вообще нельзя было читать. В 1919 году Квандт перевел сына в гимназию Арндт в Берли-не-Далем, куда также ходил и Гельмут. В этой школе разрешалось, чтобы дети, которых готовили частные учителя, выпускные экзамены сдавали экстерном. Гюнтер Квандт, очень переживавший за образование сына, пригласил для Герберта учителей, которые тренировали его на запоминание учебного материала. Отец, который заглядывал далеко вперед, после беседы с врачом счел невозможным, чтобы его сын получил обычную профессию. Прежде всего исключалось, чтобы Герберт когда-нибудь стал руководить одним из промышленных предприятий, принадлежавших семье. Его скорее можно было представить себе зажиточным помещиком, который плохо видел. А всю писанину, думал отец, мог бы вести за него управляющий. Поэтому Гюнтер Квандт в 1921 году приобрел для своего сына-подро-стка огромное имение Северин под Пархим в Мекленбурге. Оно занимало 1000 гектаров, 300 из которых был смешанный лес. Купить это имение оказалось целесообразным через год после приобретения аккумуляторного завода, так как на его территории имелось 3000 кубометров древесины, продажей которой Квандт финансировал свое участие в увеличении капитала на фирме AFA. Управляющим в Северине Квандт поставил шурина своей первой жены, Вальтера Гранцова, который должен был управлять имением 15 лет, до тех пор пока Герберту исполнится 26 лет и он сам сможет этим заняться. Герберт тяжело переживал смерть матери и свою болезнь. Мальчик, страдающий от множества комплексов, поначалу недоверчиво относился к мачехе. Ее биограф Ганс-Отто Мейснер, рассказ которого опирается прежде всего на разговоры с Элло Квандт, золовкой Магды и теткой Герберта, пишет, что мачехе с трудом удавалось относиться к мальчику с той же открытостью и преданностью, как к его старшему брату. Ребенок это чувствовал и страдал. По словам же Гюнтера Квандта, напротив, Магда Квандт «с равным вниманием и любовью относилась ко всем детям». Это не изменилось и с рождением 1 ноября 1921 года третьего сына, появившегося на свет к концу их первого года совместной жизни. Гаральд был первым и единственным общим ребенком Магды и Гюнтера Квандтов. Как и двое его сводных братьев, он получил имя, начи- Брак, объединивший очень равных людей: Г юн тер Квандт и его жена„ которая была ттёте его на 20 .чет. 1924 навшееся на букву Г (в немецкой транскрипции — Н: Harald, Helmut, Herbert). К рождению сына мультимиллионер поставил у постели своей жены букет цветов. Не зная, что ей подарить, он спросил совета у тещи, и она посоветовала ему купить туалетный набор. И Квандт поручил кому-то из служащих приобрести расчески и щетки. Как многим богатым мужчинам, ему проще было оперировать большими суммами, чем маленькими. В частной жизни в Гюнтере курьезным образом уживались щедрость со скупостью: он предпочитал простые блюда и давал своей жене мало денег на домашние и карманные расходы. Все траты она должна была записывать в книгу. Некоторое время спустя она с гордостью показала своему мужу эту книгу, и он повел себя как контролер: молча проверил страницу за страницей и подписал красными чернилами: «Прочитано и одобрено, Гюнтер Квандт». К тому времени семья уже покинула виллу на Кайзерштрассе, где Квандт жил еще с первой женой. В 1920 году он купил более роскошный земельный участок на Луизенштрассе, 2, который также был расположен на Грибнитцзее. Хозяйством занимались повариха, горничная, садовник и шофер. Экономку Квандт уволил, когда в доме появилась Магда. У Герберта был домашний учитель. Когда родился Гаральд, Квандт позволил жене взять няню. Если до своего замужества Магда Квандт мечтала играть важную общественную роль рядом с идущим в гору промышленным магнатом, то теперь это осталось лишь мечтой. Квандт был не очень общителен и светская жизнь его не интересовала. Напротив: чрезвычайная сдержанность, с которой он осуществлял свои идеи, не предполагала тщеславной демонстрации его растущего богатства, его власти и широких связей. Он не любил пышные праздники и большие обеды, рассматривал их как пустую трату времени и в свет выходил только, если этого нельзя было избежать. Но в этих редких случаях он часто производил впечатление очаровательного и остроумного собеседника. К вечеру Квандт уставал. Однажды с ним произошел случай, над которым смеялись все, кроме семьи Квандт. Он, по желанию Магды, приобрел билеты на ревю в Admirals-Palast. Во время представления танцовщицы покинули сцену, чтобы попросить мужчин из публики застегнуть им на спине пуговицы только что наброшенного костюма. Прожекторы следовали за девушками, одна из них остановилась перед крепко спавшим Квандтом, проснувшимся от яркого света прожектора под аплодисменты и смех зала. Магда Квандт не была домашним созданием: не умела готовить, и лавры искусной поварихи ее не прельщали. Она старалась содержать дом в порядке, но не более того. Магда была культурной, образованной женщиной с хорошими манерами, знала языки, у нее был свой элегантный стиль поведения. Но, к ее большому разочарованию, она почти не имела возможности проявить в браке свои способности. Вместо порхания в свете рампы на глазах многочисленной публики судьба уготовила ей жизнь на уединенной вилле на берегу озера. Летом она вдобавок должна была заботиться о родителях Квандта, которые каждый год приезжали на несколько недель в гости в Бабельсберг. Молодая современная женщина оказалась рядом с консервативным патриархом. Для своих сыновей Гюнтер Квандт был любящим щедрым отцом. Летом 1921 года, когда ему было уже 40 лет, он предпринял первую длительную поездку на новой машине с Гельмутом и Гербертом. «Mercedes» вез их в сторону Броккена, в Вильгельмсхее и через Вейссенбург в Мюнхен. Одиннадцатилетнего Герберта отец заставил выпить в погребке домашней пивоварни две кружки пива и позже радовался тому, что обычно замкнутый мальчик по дороге в гостиницу начал петь. У Магды после рождения Гаральда появились первые проблемы со здоровьем. Летом 1922 года супруги поехали на лечение в Бад-Киссин-ген. Отпуск проходил во вкусе Квандта: ежедневно он предпринимал длительные прогулки с жившим в той же гостинице «FSurst Bismark» генеральным директором Wintershall Ростергом. Магда Квандт вынуждена была сидеть на диете, что свидетельствует о проблемах с пищеварением. На следующий год у молодой женщины заболело сердце, и она провела целый месяц в постели. После этого семья совершила поездку по Норвегии, во время которой Магда смогла окончательно выздороветь. В 1924 году сам Квандт слег на несколько недель с бронхитом. По совету врача он поехал поездом, в спальном вагоне, в Бордигеру на Ривьере, остановился в Cap-Hotel: там на большой террасе, ему было предписано принимать солнечные ванны. Для своей жены, которая «любила, чтобы вокруг было немного жизни», на сей раз Квандт пригласил своего шурина Гранцова и директора интерната Далем. Магда Квандт знала своего мужа как бесстрастного, холодного человека. Но, что он не такой, Гюнтер Квандт доказал после смерти своего хорошего друга. Министерский служащий Шульце погиб, неудачно выпрыгнув на ходу из поезда. За несколько недель до своей смерти он потерял жену, умершую от тяжелой болезни. После смерти обоих родителей встал вопрос об оставшихся сиротами троих детях-подростках. Гюнтер Квандт считал, что обязан взять на себя их содержание и стал искать хорошие интернаты. Однако Магда, которая в детстве сама долго жила в интернате, ему отсоветовала, предложив принять детей в свой дом. И Квандт согласился, несмотря на то, что любил, чтобы дома был покой. Но по сравнению с миром жены его мир был совершенно другим. По утрам в семь часов он уходил из дома, и шофер вез его в главное управление AFA на Асканишерплатц. Там он садился за большой из темного дерева письменный стол в комнате, отделанной высокими деревянными панелями, просматривал корреспонденцию и документы и заслушивал доклады своих руководящих сотрудников. Производство аккумуляторов стало для Квандта новой отраслью. После текстиля и калия теперь он имел дело с электротехникой и химией и в очередной раз должен был переориентироваться. Какая продукция изготавливалась на предприятиях и какими методами? Где были рынки сбыта этой продукции, где намечались новые? Кто конкуренты? Можно ли с ними договариваться? Несмотря на масштабные работы по промышленному строительству, Гюнтер Квандт снова и снова находил возможность отвлекаться на небольшие сделки. Прежде всего, он собирал недвижимость везде, где ему представлялась такая возможность. Например, в январе 1921 года ему удалось приобрести дом по адресу Йоахимсталерштрассе, 1, за который он заплатил 100 миллионов рейхсмарок. В 1923 году он подарил теще москательный магазин на Борзигстег, обеспечив ее таким образом после развода с Фри дленд ером. Вместе с тем у Квандта не было никаких угрызений совести по поводу того, что он якобы использует тяжелое положение других людей. Когда он услышал от одного коммерсанта, что тот сможет избежать банкротства, если в короткий срок внесет определенную сумму, то случая не упустил. Он дал деньги и получил за это дом коммерсанта на Франкенал-лее, 5 с полной обстановкой и домашней утварью. Жилище потенциального банкрота было убрано с большим художественным вкусом и в этом плане намного превосходило виллу в Нойбабельсберге. Квандт радовался искусно проведенному маневру. Шутя, он дал понять своей жене, что культуру тоже можно купить. Глава 8 «Все разделы основательно изучены» Крупный акционер в золотые двадцатые годы С 1924 года в Германии начался подъем экономик. Новая марка была стабильной, а зарплаты хотя и небольшие, но гарантированные. Появилась уверенность в завтрашнем дне, которая базировалась на изменении репарационной политики. Бывшие военные противники, прежде всего США, за это время поняли, что Германия могла выполнять свои обязательства по платежам только при действующей экономике, и в безденежную страну снова потекли иностранные инвестиции, средства, срочно необходимые для модернизации заводов. Этот долларовый поток был подобен хорошему дождю в засушливую пору. В стране снова повсюду развернулось строительство: все строились, расширялись, разрастались. С помощью новых технологий стало возможным снизить себестоимость продукции, но потребители этого почти не замечали: из-за многочисленных картелей цены оставались высокими. Прибыль предприятий резко возросла, но выросли и зарплаты. Нужда в стране была преодолена, жизнь входила в нормальное русло. За экономической стабилизацией последовало политическое умиротворение. На выборах в рейхстаг в конце года радикальные партии потеряли голоса, а республиканский центр укрепился. Казалось, что время стрельбы, путчей и убийств прошло: то, что началось теперь, немцы позже вспоминали как «золотые двадцатые годы». Это было хорошее время, когда рейхсканцлером и министром иностранных дел был Густав Штре-земан. Аккумуляторный завод Гюнтера Квандта также переживал расцвет, но технический прогресс требовал от фирмы большой перестройки. В Германии активно строились и объединялись районные электростанции. Крупные центральные батареи фирмы AFA теперь почти не пользовались спросом, однако все большее значение приобретали маленькие переносные аккумуляторы. Радио стало средством массовой информации. В Германии фирма AFA контролировала не менее 80 процентов рынка аккумуляторов, кроме того, Гюнтер Квандт вел активную экспансионистскую политику своего концерна за границей. Из-за войны AFA потеряла большую часть своих владений, международные связи были оборваны. Квандт основал новый филиал в Риге. Шведская дочерняя фирма AFA приобрела в Стокгольме производственные площади и оснащала своими аккумуляторами заводы Стокгольма и Гетеборга. В Вене-Лизинге AFA построила новый завод. В Норвегии концерн Квандта участвовал в основании Norks Accumulator Co., венгерская AFA приобрела завод в Будапеште. Тщеславие Квандта уже влекло его на другие континенты. В 1925 году AFA открыла бюро в Калькутте, двумя годами позднее к нему добавилось бюро в Каире. Дела в Южной Африке развивались так хорошо, что AFA открыла филиалы в Йоханнесбурге и в Дурбане. Но особенно Квандта тянуло в Америку. В 1924 году он решился на первую деловую и ознакомительную поездку в США. Американцы между тем осуществили значительный технический рывок, так как, в отличие от Германии, их экономика не пострадала от войны и инфляции. Квандт тщательно готовился к путешествию. Три месяца каждое утро по четыре часа он занимался английским языком в Berlitz-Schule, а после обеда практиковался с частным преподавателем, которого промышленник даже взял с собой на четырехнедельный курс лечения в Бад-Рей-хенхалл. В качестве сопровождающего он повез с собой члена правления AFA по техническим вопросам Карла Рудерборга, который бывал в США до войны и имел обширные связи с крупными банкирами и акулами индустрии. Квандт хотел ознакомиться с новыми технологиями, чтобы более рационально оснастить свои предприятия. По рекомендательным письмам ему удалось посетить не менее 36 заводов. Наряду с текстильными фабриками и прядильными мастерскими они осмотрели также заводы Форда в Детройте и United Steel в Питсбурге. На того, «кто в первый раз знакомился с Америкой в качестве экономиста, производили глубочайшее впечатление масштабы и стиль функционирования американской экономики», — так позднее описал Квандт свои впечатления. Во время поездки по США он каждый вечер делал записи обо всем увиденном и результах своих визитов. По возвращении он отдал эти дневники в печать с приложением фотографий и рисунков. Получился шеститомный труд, напечатанный в двух экземплярах — исключительно для личного пользования. Оба комплекта сгорели во время войны. Когда Квандт вернулся в Берлин, он заставил сотрудников претворять в жизнь свои новые идеи. На заводе в Обершёневейде он ввел работу на конвейере по примеру США и оснастил цеха новым оборудованием. Предприятие было теперь полностью ориентировано на массовое производство стартерных батарей и батареек для радиоприемников, пользовавшихся большим спросом. Завод по производству резины в Хагене должен был теперь, по распоряжению Квандта, заниматься производством прессованных ящиков для стартерных батарей. Крупный акционер и председатель Наблюдательного совета все больше и больше забирал бразды правления в свои руки. Уже в 1925 году у Квандта появился офис в Главном управлении на Асканишерплатц, и скоро директора заметили, что на предприятии подули новые ветры. Первый конфликт разразился, когда речь зашла о том, чтобы привести основной капитал акционерного общества в соответствие с новыми стабильными деньгами. Руководители фирмы предложили Квандту снизить капитал с 40 до 16 миллионов марок. Он понял цель этого намерения: «Это было, конечно, проще всего для дирекции. Такое снижение облегчало получение прибыли от огромных резервов, имевшихся у фирмы, позволяя, без особых усилий, создать новые средства». Гюнтер Квандт предложил, со своей стороны, сокращение до 30 миллионов. В итоге посредником выступил Мюллер, пенсионер фирмы, и капитал был определен в размере 20 миллионов. С основателем фирмы, который в свои 73 года каждый день приходил на предприятие и вникал во все детали, Гюнтер Квандт хорошо ладил. Молодой предприниматель ценил качества и достижения старшего, который основал AFA и поднял фирму до положения ведущего предприятия отрасли. Мюллер, у которого не было детей, видел в Квандте подходящего преемника и доверил оборотистому суконному фабриканту продолжить дело своей жизни. А вот 70-летнего коммерческого директора фирмы по фамилии Берлинер Квандт не любил. Дело в том, что он очень хотел взять в свои руки все нити управления фирмой: он видел себя активным фабрикантом, а не просто председателем Наблюдательного совета. Гюнтер хотел не только управлять своим владением, но и создавать. Постепенно крупный акционер подверг ревизии всю систему управления делами на фирме AFA. Проверялись все отделы, будь то лаборатории, бухгалтерия или отдел кадров. Квандт тщательно изучал работу всех сотрудников. Он мечтал построить завод в Великобритании. Перед Первой мировой войной AFA открыла в Манчестере дочернее предприятие, которое благодаря отличному качеству своей продукции могло переманить некоторые заказы у британских конкурентов. После войны завод отошел британским конкурентам в качестве военного трофея. С тех пор AFA имела в Лондоне только маленькое торговое представительство. В ноябре 1926 года Квандт лично стал подыскивать участок земли в окрестностях Лондона и купил заброшенный оружейный завод, чтобы запустить там производство аккумуляторов. Глава 9 «Это был рок» Отчуждение и удар судьбы В то время как с экономической точки зрения Гюнтер Квандт шел все время в гору, а его состояние день ото дня росло, в семье накапливались проблемы и заботы. Трое детей Шульце, которых Квандт взял к себе, были трудными и, по мнению хозяина дома, «плохо воспитанными». Особенно его огорчало, что 15-летний Йохен Шульце оказывал очень большое влияние на своего ровесника Герберта Квандта. Однажды отец узнал, что оба мальчика выкуривали до 20 сигарет в день. Магда, которой было всего 23 года, устала от сложных семейных отношений. Муле понимал ее положение и описал его так: «Если для молодой женщины трудно уже то, что нужно воспитывать двоих больших мальчиков от предыдущего брака своего мужа, то задача не становится легче, если к ним добавляется собственный ребенок. Но если вместе с ними должны воспитываться еще и трое чужих детей, то это выше всяких сил». От загруженного делами мужа она не могла ожидать помощи: Квандт уходил из дома в семь часов утра, уезжал в Берлин, обедал чаще всего в городе и возвращался домой поздно вечером. Часто он и ночевал в Берлине, чтобы сэкономить время на поездке в Нойбабельсберг. В этих случаях Гюнтер проводил ночь в доме на Франкеналлее. В этих обстоятельствах отчуждение супругов, которые, вероятно, никогда и не были очень близки, еще более усугублялось. Совместная жизнь не становилась легче оттого, что Квандт продолжал пытаться воспитывать молодую жену. Ему, например, не нравилась ее привычка завтракать в халате. Для него, человека, сформированного империей, это было признаком внутренней несобранности. Магда, со своей стороны, воспринимала мужа как человека холодного. Эту холодность она усматривала и в его отношении к детям. На свое 16-летие Герберт получил в числе многочисленных подарков и конверт от отца. В нем находилась открытка, на которой было написано: «Моему дорогому Герберту еще один подарок в размере 25 рейхсмарок за каждый месяц будущего года, в который он не выкурит ни одной сигареты». Герберт отреагировал неожиданно сентиментально. Он тихо сел в угол и читал открытку снова и снова. «Глаза его наполнились слезами», — заметил отец. Магда упрекнула мужа в том, что он испортил сыну праздник. Сам же он видел в предложении денег «может быть, не очень красивый, но действенный способ», поскольку в конце концов Герберт принял решение в пользу денег и бросил курить. Но не только 20 лет разницы в возрасте мешали Гюнтеру Квандту относиться к жене как к равноправной партнерше. Видимо, такой подход в принципе был чужд его натуре. А она, в свою очередь, не умела безропотно подчиняться, будучи для этого слишком самоуверенной. Ее биограф Ганс-Отто Мейснер пишет: «Если бы Магда была мягкой, нежной женщиной, все могло бы быть по-другому. Тогда она, вероятно, плакала бы или обольщала его, стремясь пробудить в нем деликатные чувства. Но она этого не может. Ее гордость требует скрывать свои эмоции, а не делать из них шоу». У супругов не было общих тем для разговоров. Каждый вечер Квандт слушал отчет своей жены о том, что было нового у детей, но ему даже не приходило в голову рассказывать ей о своих делах. Предприниматель жил в другом мире. Он неустанно работал над осуществлением своих планов, создавал промышленную империю, стремясь таким образом увековечить имя своей семьи. Он уже давно был богат и не думал больше о материальных проблемах. Гюнтер Квандт был занят делом своей жизни — созданием чего-то настолько крупного и прочного, что пережило бы его самого. Он мыслил поколениями. В то время как отношения между супругами становились все более прохладными, все более тесной становилась дружба между Магдой и ее пасынком. Она сумела заинтересовать его искусством и литературой. Гельмут восторженно рассказывал отцу: «Мы с мамой занимаемся обычно после обеда — это очень интересно! Она рассказывает мне о прекрасных книгах, учит понимать искусство». Постепенно подросток становился связующим звеном между супругами. Гельмут страдал, когда родители ссорились, и в такие моменты часто вставал на сторону мачехи. Магда Квандт тоже страдала от своего замужества, и морально, и физически. В 1925 году, когда ей не было еще 24 лет, она отправилась на лечение в Бад-Наухейм, а после этого — на дачу во Флимс в Граубюндене. Сопровождал ее только Гельмут: к этому моменту ей уже не хотелось путешествовать со своим мужем. Весной 1926 года Квандт предложил жене поехать вместе на четыре или пять недель в Египет и Палестину. В отличие от предыдущих поездок, когда с ними ездили дети или друзья семьи, на этот раз он хотел быть с Магдой вдвоем. В своих воспоминаниях он записал: «К сожалению, она отвергла это предложение. Причины, собственно говоря, не было». Квандт поехал один через Италию на Восток, но раз в два дня писал жене письма. Она ответила ему всего один раз, и очень коротко. Осенью 1926 года Гельмут Квандт покинул дом своих родителей в Берлине. 18-летний юноша окончил школу и прошел шестимесячную практику на фирме Siemens-Schuckert. Теперь он должен был на девять месяцев отправиться в Лондон, чтобы учиться в колледже. По словам биографа Магды, именно ей принадлежала идея отправить Гельмута на долгое время за границу. Причину этого он видит в создавшемся деликатном треугольнике. Магда Квандт была достаточно умна, как пишет Мейснер, «чтобы видеть опасность, которая может возникнуть из такой романтической юношеской увлеченности». Квандт тоже считал, что Гельмуту будет полезно набраться заграничного опыта и выучить языки. Как ранее его отец, Гюнтер надеялся, что старший сын со временем займет его место. Учебу сына он организовал лично. Гельмут жил в пансионе, но находился под присмотром австралийского коммерсанта Линда, который в то время представлял фирму АГА в Англии. Неизвестно, повлиял ли на это отъезд сына или нет, но в его отсутствие супруги Квандт стали ближе друг другу. Магда снова забеременела, однако в 1927 году у нее случился выкидыш. Гюнтер попытался уговорить жену поехать на Ривьеру, но снова получил отказ. Тогда он, возможно, в пику жене, пригласил поехать с ним обеих дочерей своих соседей в Бабельсберге. Еще до этой поездки Квандт должен был по делам отправиться в Лондон. Увидев там своего сына, он понял, что мальчику не мешало бы заняться своим здоровьем. Не долго думая, отец решил взять с собой во Францию также и сына. В своих воспоминаниях, не предназначенных для публикации, Квандт позднее писал, что его жене не очень понравилось, что он тогда взял сына с собой на Ривьеру, — «причины этого я так и не понял». Не вполне понятно, почему Квандт упоминает об этом лишь десятилетия спустя. Хотел ли он тем самым намекнуть, что жена и сын, возможно, хотели встретиться, пока он был во Франции? Отвечала ли Магда Квандт на пылкую любовь своего пасынка? Когда Гюнтер Квандт вернулся весной 1927 года в Берлин, атмосфера в доме сразу же накалилась. Супруги ссорились по пустякам. Это была неравная борьба. Грубый характер Квандта, не привыкшего никому уступать в деловой жизни, легко сломил сопротивление жены. Магда реагировала, как это часто бывало в ее жизни, болезнью. «Она была очень нервозна и потребовала, чтобы ее отвезли в Наухейм. Туда она тоже поехала одна», — писал Квандт. Он боролся за свой брак. Через три недели лечения Гюнтер посетил жену в Бад-Наухейме. «В первый раз я почувствовал, что совершил серьезные ошибки по отношению к Магде», — писал он в своих воспоминаниях. Но в чем они состояли, он не объяснил. В июле 1927 года, как и было запланировано, Гельмут отправился из Лондона в Париж, где он должен был задержаться на некоторое время, чтобы закрепить свои языковые навыки. Гюнтер Квандт все устроил для сына: был заказан номер в гостинице, молодого человека ждали многочисленные партнеры по бизнесу его отца. Но не успел он приехать в Париж, как почувствовал сильные боли в животе. В гостинице был врач, который диагностировал аппендицит и посоветовал срочную операцию. Он проинформировал больницу, заказал койку в клинике и вызвал скорую помощь. Операцию врач хотел делать сам. Магда Квандт была в Берлине, когда посыльный принес телеграмму из Парижа, где говорилось о болезни Гельмута: с сильными болями он был доставлен в клинику и прооперирован. Операция прошла успешно, но тем не менее желательно, чтобы приехали родители. Магда оповестила мужа, который находился в то время по делам в Вестфалии. На следующее утро она поездом уехала из Берлина в Париж. В Билефельде к ней присоединился Гюнтер Квандт, и они доехали вместе до Дортмунда. Он оставил свой заграничный паспорт в письменном столе в Берлине и не мог сразу ехать с женой в Париж. Кроме того, у него были сомнения, нужно ли вообще навещать выздоравливающего. Супруги договорились, что Магда даст телеграмму в Берлин, как только увидит Гельмута, и сообщит, как он себя чувствует. В телеграмме, которую Квандт получил от жены, речь шла о впрыскиваниях поваренной соли. Это показалось ему опасным, и он решил ехать во Францию. Когда Квандт прибыл в больницу, Гельмут уже начал выздоравливать. Поскольку оставалась опасность паралича желудка, его наблюдал специалист по желудочно-кишечным заболеваниям. На следующий день врач сказал отцу: «Сегодня первый день ваш сын вне опасности» — и посоветовал родителям найти маленький ресторанчик, чтобы отпраздновать выздоровление. После ресторана Квандт отправился в гостиницу, а Магда вернулась в клинику. Все предыдущие ночи она тоже провела у постели больного. Врачи просили ее по возможности не давать мальчику снотворных, но так как он не мог уснуть, Магда все же дала ему под утро лекарство. На следующий день во время обхода врачей присутствовал и Гюнтер Квандт. Он не понимал, что говорили французские врачи, но жена перевела ему: «Сестра должна под вечер сделать масляную клизму». У Квандта возникли сомнения, но Гельмут попросил отца не вмешиваться. Самым лучшим было бы, если бы он пошел погулять, оставив его с матерью. Если он хочет для него что-нибудь сделать, то мог бы принести несколько иллюстрированных журналов. Квандт покинул клинику. Когда он вернулся, жена встретила его ужасной новостью: когда сестра делала клизму, мальчик кричал от боли. Врач установил, что сестра вместо чистого масла взяла раствор, состоявший наполовину из воды. Позже выяснилось, что это была беженка из России, не имевшая медицинского образования. Врачи не знали, что делать. К счастью, Гельмут немного успокоился. Отец пытался подбодрить мальчика, рассказывал ему о доме в Бабельс-берге, о совместной поездке осенью в США. И тут Гельмут сказал родителям: «Вы должны всегда любить друг друга». Что ощущал Квандт в этот момент, он описал в своих воспоминаниях: «У меня сжалось сердце, это прозвучало как слова прощания. Возникло предчувствие: если Гельмут умрет, наш брак распадется. Он был тем мостиком, который соединял нас друг с другом». Около девяти часов вечера мальчик уснул. Отец пошел ужинать, Магда осталась у кровати больного. Когда Квандт вернулся, его сын снова страдал от боли. Гельмут попросил о новой операции, но врачи отказались. Часами родители вынуждены были наблюдать, как мучается их сын. Последние связные слова он адресовал Гюнтеру: «Я с таким удовольствием помог бы тебе в твоей большой работе, мой дорогой отец». Около шести часов утра мальчик умер. Магда оставалась у постели умершего, она крепко спала от переутомления. Гюнтер Квандт встал и вышел на свежий воздух. Он вернулся с большим букетом красных роз, которые разложил по всей кровати. Позже труп в свинцовом гробу перевезли по железной дороге из Парижа в Притцвалк. В траурной церемонии в связи с кончиной сына хозяина принимали участие все сотрудники суконной фабрики. Свои чувства Квандт позже описал так: «Я потерял моего любимого, хорошего мальчика, того, которым я всегда так гордился, для которого я все строил». Смерть Гельмута Квандта была следствием целой цепи роковых стечений обстоятельств. Неопытный врач, неквалифицированная санитарка. Обвинял ли Гюнтер Квандт кого-либо в смерти сына, неизвестно. «Это был рок», — писал он в своих воспоминаниях. Но кое-что, похожее на упрек, он все же высказал: «Как могло случиться, что почти здоровому Гельмуту, несмотря на предупреждение врачей, было дано снотворное, что повлекло за собой паралич кишечника, который врачи пытались устранить с помощью масла?» Это снотворное Гельмут Квандт получил от своей мачехи. Глава 10 «Никто так хорошо не подходит, как Вы» Восхождение Квандта в хромающей оружейной фирме Если правда то, что написал Гюнтер Квандт о своем восхождении в фирме Berlin-Karlsruher Industriewerke (Индустриальные заводы Берлин-Карлс-руэ), то сам он не прилагал к этому никаких усилий. Напротив, другие крупные акционеры были заинтересованы в том, чтобы видеть его во главе фирмы. Однако правдивость этой версии вызывает сомнения, так как у Квандта после войны были причины выставлять упомянутую фирму в не самом выгодном свете. Настоящее название Berlin-Karlsruher Industriewerke предприятие получило лишь в 1922 году. 26 предшествующих лет оно называлось Deutsche Waffen- und Munitionsfabriken (DWM; Немецкие заводы по производству оружия и боеприпасов) и было одним из крупнейших немецких концернов, производящих вооружение. Его история начиналась во времена франко-германской войны. По рассказам Квандта, в 1928 году его посетил банкир Пауль Хамель из банка Sponholz, состоявший с 1923 года членом Наблюдательного совета аккумуляторного завода. Они были дружны с того времени, когда заполучили фирму AFA. Теперь банкир хотел узнать у Квандта, есть ли у него акции Berlin-Karlsruher Industriewerke. Гюнтер Квандт владел несколькими долями, но этого было слишком мало, чтобы оказывать какое-либо влияние. Хамель спросил об этом потому, что опять хотел настроить определенный круг акционеров против руководства фирмы, однако в данном случае он намеревался блокировать не увеличение капитала, а его уменьшение. Генеральный директор фирмы Пауль фон Гон-тард планировал сократить основной капитал в два раза, вследствие чего акционеры должны были получать меньше дивидендов. Хамель же считал, что у фирмы достаточно резервов, поэтому сокращение капитала не было необходимостью. Кроме того, он поместил объявления в соответ- ствующих газетах, чтобы найти акционеров, которые согласились бы голосовать на общем собрании против руководства фирмы. Гюнтер Квандт также выразил желание передать банкиру права голосования по своим акциям. У Хамеля были далеко идущие планы. Если бы удалось мобилизовать большинство против истеблишмента фирмы по вопросу капиталовложений, отсюда было бы недалеко до перехвата власти на фирме. Он сам стремился войти в ее Наблюдательный совет, надеясь, что в ходе переговоров можно заполучить еще одно место в контрольном органе. Поэтому он спросил Квандта: «Приняли бы Вы вместе со мной участие в работе Наблюдательного совета?» Тот ответил: «Несомненно». На общее собрание Berlin-Karlsruher Industriewerke акционеры собрались в одну из суббот в июле 1928 года. Квандт был дома, когда ему позвонил Хамель. Банкир возбужденно сообщил, что собрание проходило неожиданным образом: ведомая Хамелем оппозиция собрала такое огромное большинство, что Наблюдательный совет сложил свои полномочия. После этого собрание было приостановлено, так как нужно было выбирать новый состав Наблюдательного совета. Хамель хотел узнать у Квандта, нет ли у него внушающих доверие кандидатур, которые можно было бы делегировать в контрольный орган. Квандт предложил своего двоюродного брата и советника Курта Шнейдера. Примерно в два часа у Квандта опять зазвонил телефон: это снова был Хамель. Он сказал, что новый Наблюдательный совет избран и проводит сейчас свое первое заседание. «Не могли бы Вы прямо сейчас сесть в машину и приехать?» Гюнтер Квандт отправился на Доротеенштрассе, где располагалась фирма Berlin-Karlsruher Industriewerke. Как только он открыл дверь в зал, навстречу ему устремились заседавшие: «Поздравляем Вас, господин Квандт». — «Но с чем же?» — «Мы только что избрали Вас председателем Наблюдательного совета». В своих воспоминаниях Квандт утверждает, что руководящий пост на фирме Berlin-Karlsruher Industriewerke свалился на него с неба. «Итак, выбор был сделан, и я с акциями на 50 000 марок, не обремененный знанием дел, стал председателем Наблюдательного совета 30-миллионной фирмы», — писал он о произошедшем событии. В это трудно поверить, но» с другой стороны, не исключено, что так оно в действительности и было. К тому времени Гюнтер Квандт имел в экономических кругах славу успешного менеджера, который умел создавать в целых отраслях, например в калиевой промышленности, новые структуры и с удивительной легкостью переходил с одного поля деятельности на другое. Deutsche Waffen- und Munitionsfabriken в конце 1920-х годов переживали спад. Казалось, что славные годы прошли. В XIX веке завод по производству боеприпасов продавал свою продукцию в Германию, Австро-Венгрию, Англию, Италию. В кооперации с производителями пушек на фирме Krupp в Карлсруэ разрабатывали и изготовляли стволы орудий. В 1897 году фирме удалось вступить во владение предприятием Mauser-Werke в Оберндорфе. С 1899 года DWM выпускала в Берлине парабеллумы. Во время Первой мировой войны предприятие существовало на пределе своих возможностей. На заводах Карлсруэ и Гретцингена работа шла день и ночь. Кайзеровской армии поставлялись сотни миллионов снарядов для пехоты, патронных гильз и капсюлей. «Расход материалов на фронтах превосходил все прежние представления», — записано в одном из документов фирмы. Директора фирмы надеялись, что после войны они смогут пополнить армейские запасы, но вышло по-другому. Страны-победительницы запретили изготовление новой военной продукции, определив Германии в Версале широкомасштабное разоружение. Разрешены были только сухопутные войска на 100 ООО человек и флот на 15 000. Их вооружение было сокращено до уровня гражданской армии. Немецкое оборудование для производства оружия и боеприпасов нужно было уничтожить или сдать. Большей частью оно шло в Англию и Францию. Фирма DWM пыталась спасти производство, перестраиваясь на изготовление такой гражданской продукции, как зубчатые колеса, винты, сверла. Часть оборудования тайно передавалась в металлолом, откуда позже его предполагалось выкупить. Как и другим фирмам, производившим вооружение, DWM после войны было чрезвычайно тяжело проникнуть в новые отрасли. В металлургии действовало много специализированных фирм, которые ожесточенно защищали свои рынки. Оружейные мастера пытались выпускать походные фляги, кухонную утварь и металлические шланги. Заказ от рейхсвера и охранной полиции на 40 000 автоматических пистолетов к началу 1920-х годов и производство охотничьих и спортивных винтовок на фирме DWM были единственной прежней продукцией. Возглавив в 1928 году Наблюдательный совет, Квандт быстро составил себе представление о фирме и ее продукции. Его вывод был таков: «Степень занятости очень низкая, в некоторых областях — почти нулевая. Изготавливались швейные машины, посеребренные столовые приборы (как на фирме WMF в Гейслинге), прядильные катушки и центрифуги для искусственного шелка, ткацкие станки, шарикоподшипники — в больших количествах, но на устаревших машинах». Он сформировал экономический комитет, куда вошли он сам, Роде и Хамель. Генерального директора Пауля фон Гонтарда быстро сместили. Вскоре Гюнтер Квандт стал бесспорным владыкой также и этой фирмы. «Новый дух и новая воля окрыляли фирму», — такими словами описывались перемены на DWM. Квандт отделял устаревшие части предприятия и сдавал в аренду не использовавшиеся больше заводы. Один такой завод достался фирме General Motors. Концерн начал под его руководством выпускать на фирме Mauser-Werke в Оберндорфе машины для упаковок массового спроса и вычислительную технику. Огромных прибылей, как было когда-то при производстве вооружений, это не приносило. Квандт и другие тайно надеялись, что смогут продолжить традицию и снова производить оружие. «Хотя в тактических вопросах они и отличались от Гонтарда, но Роде и Квандт также относились к фракции представителей военных промышленников, которые без колебаний разгромили Веймарскую республику и делали все, чтобы преодолеть ограничения на вооружения, которые были наложены Версальским договором», — писал историк из Гамбурга Карл Хайнц Рот. В юбилейном адресе, датированном 1939 годом, сказано о трудных годах фирмы DWM: «Рентабельность оставшихся предприятий удалось стабилизировать. И если даже должно было пройти еще много лет, прежде чем можно было выплачивать дивиденды, отныне владельцы долей были защищены от потерь. За все еще крупным, восстановленным и обновленным производством заботливо ухаживали с твердой уверенностью, что не за горами возрождение нации, которое разорвет оковы Версаля». Глава 11 «В духе полюбовной договоренности» Измена и развод в семье Квандт В 1927 году, через несколько месяцев после смерти Гельмута, Магда и Гюнтер Квандт отправились в поездку по США. Супруги надеялись таким образом немного прийти в себя после трагического события. Гюнтер хотел, как он говорил, «совместить решение деловых задач с отдыхом». За возможность вырваться хотя бы на время из тяготившей ее жизни в Берлине Магда Квандт согласилась даже с тем, что ей придется оставить шестилетнего Гаральда одного на целых полгода. Чета Квандт ехала через Париж в Шербург, где они сели на корабль «Berengeria». Это было конфискованное после войны немецкое океанское судно «Imperator*. В поездке их сопровождали супруги Рудерборг. Карл Рудерборг уже давно входил в Правление фирмы AFA, с ним Квандт предпринял еще свою первую поездку в США. Технический специалист был женат на американке, дочери американского адмирала, и Магда Квандт чувствовала себя в ее обществе прекрасно. Во время поездки на пароходе она наслаждалась светской жизнью. По прибытии в Нью-Йорк после ряда визитов к партнерам по бизнесу началась поездка по штатам. Путешественники посетили Филадельфию, Бостон, Буффало, Ниагарский водопад и автомобильную столицу Детройт, где вчетвером осмотрели заводы Chrysler и Lincoln. Останавливались они везде в лучших отелях. Однако вскоре дамам наскучили посещения предприятий, и Квандт воспринял это с пониманием, о чем свидетельствуют его записи: «Когда мы взяли с собой наших дам в Мадисон (Висконсин) на два завода сухих батарей и показали им в Чикаго две скотобойни Armour, они забастовали и решили больше не ездить с нами на промышленные предприятия*. В Нью-Йорке чета Квандт простилась с супругами Рудерборг, которые возвращались в Германию. Была середина января 1928 года, когда Магда и Гюнтер Квандт предприняли длительную поездку по Америке, чтобы отдохнуть и познакомиться со страной. По просьбе Квандта American Express составил программу пребывания, заранее заказав номера в гостиницах, билеты на поезда и пароходы. Сначала они отправились в 36-часовую поездку на поезде из Нью-Йорка в Палм-Бич, где отдыхали три недели под солнцем Флориды. Затем сели на пароход в Веракрусе и отправились в Гавану. Во время краткого пребывания в мексиканском городе Пуэбло им довелось пережить небольшое землетрясение. В Мексике они посмотрели бой быков и посетили пирамиду Солнца и Луны. За границей Магда снова ожила. Если раньше она посвящала всю себя семье и детям, то здесь наслаждалась светской жизнью и повсюду вызывала восхищение. Она писала своей матери с почти нескрываемым тщеславием: «Как и следовало ожидать, я здесь в центре внимания. Голубоглазая белокожая блондинка — такого здесь еще не видели. На меня все глазеют с удивлением и восхищением. Того и гляди, какой-нибудь восхищенный мужчина бросится к моим ногам. Остальное общество темное и старое! Поэтому восхищенные взгляды достаются мне одной...» Гюнтеру Квандту очень понравилась Куба. «Какая благословенная земля, какой прекрасный город и какие великолепные окрестности!» — писал он. Вместе с Магдой промышленник посетил плантации табака, сахарного тростника и ананасов. В Гаване они побывали на карнавальном шествии, а затем продолжили свою поездку на голландском пассажирском судне «Veendam», далее супруги посетили Ямайку, пересекли Панамский канал и прибыли в Панаму и Колон. Они также осмотрели место перевалки нефти Курасао, познакомились с Венесуэлой, посетили Тринидад, Барбадос и Мартинику. В Пуэрто-Рико супруги побывали на кофейных плантациях. И лишь на Бермудских островах они наконец немного отдохнули. Впервые за долгое время отношения между супругами снова стали безоблачными. Не обременный делами Гюнтер Квандт был раскован. Совместные прогулки сблизили супругов, долгие годы живших врозь. Магда писала своей матери: «Гюнтер очень весел, а я — по его желанию — придумываю все время новые маршруты». По возвращении в Берлин жизнь изменилась для Магды также в лучшую сторону. Квандт, который опять был сильно загружен, предоставлял жене больше самостоятельности. Он не вмешивался в вопросы домашнего хозяйства, перестал спрашивать по утрам, что она собирается делать в течение дня. У Магды Квандт было больше денег, чем раньше. Она могла шить себе одежду в лучших ателье. Ради нее супруг снова стал посещать большие балы. Так как он не умел и не хотел танцевать, то приглашал с собой молодого двоюродного брата. Но даже став более терпимым и внимательным, Гюнтер Квандт не смог спасти свой брак: чувства Магды давно охладели. Конечно, Квандт предоставил ей во многих отношениях прекрасную жизнь, она не знала материальных забот, но счастливой и благодарной себя не чувствовала. По оценкам людей, которые ее знали, Магда сама была, скорее, холодным человеком. Однако при этом у нее была потребность быть любимой. Ей было всего 27 лет, когда она попросила своего мужа о разводе. Но для Квандта об этом не могло быть и речи. И тогда Магда ему изменила. На одном из балов она познакомилась со студентом из хорошей семьи. По рассказам ее биографа Мейснера, который ссылается на Элло Квандт, ближайшую подругу Магды, молодой человек шептал ей на ухо во время первого танца: «Вы несчастны. Я Вас люблю...» Мейснер не называет его имени, но, по словам матери Магды, его звали Фриц Гербер. Он был на несколько лет младше Магды и происходил из лучшей семьи Рейнской области. Фриц был настолько богат, что ему не нужно было поторапливаться с учебой. Очень элегантный, с прекрасными манерами, он был обаятельным романтиком. Элло Квандт завидовала своей подруге: ее любовник был идеальным партнером для скучающей супруги. У Гербера всегда имелось время для Магды: он с радостью сопровождал ее на концерты и в театр, катался с ней на машине и совершал прогулки. Магда была беспечна и не стесняясь появлялась с любовником в обществе. Заметил ли Гюнтер Квандт изменения в своей жене, были ли у него подозрения на сей счет, говорили ли ему об этом, осталось тайной. По мнению Мейснера, промышленник попросил частного детектива летом 1929 года проследить за женой, и через некоторое время у него были доказательства ее неверности. Когда он с раздражением сообщил ей об этом, она во всем призналась. Квандт был глубоко задет и реагировал резко: его жена должна была немедленно покинуть дом. Он дал ей время лишь упаковать пару чемоданов, и она уехала на такси к своей матери. Августу Беренд разрыв не удивил. Своей изменой Магда Квандт весьма легкомысленно поставила на карту все. Из признания неверности вытекало, что развод произошел по ее вине, следовательно, она лишалась права заботиться о своем сыне. Она также не могла претендовать на то, чтобы Квандт содержал ее после развода. На что она должна была жить? По совету Элло Квандт она посетила известного берлинского адвоката, но и он не смог ее обнадежить. В этой отчаянной ситуации Магда предприняла попытку вымогательства по отношению к Гюнтеру с помощью писем молодых женщин, которые она нашла в его письменном столе еще несколько лет назад. После того, как ее выгнали, как сообщает Мейснер, она тайком проникла на виллу в Бабельсберге и унесла компрометирующие мужа документы. Биограф так описывает события: «Ее адвокат просит господина Квандта о визите. Известные письма упоминаются лишь вскользь. Далее юрист говорит о доле вины супруга в распаде брака, указывая на то, что о настоящей супружеской жизни уже давно не могло быть и речи — с того момента, как Магда попросила мужа о разводе. Однако до его отказа развестись с ней она была, бесспорно, образцовой женой. Квандт, ставший тогда более спокойным и рассудительным, соглашается на развод. Письма остаются в сейфе адвоката, причем никто не может с уверенностью сказать, сыграли они свою роль или нет». В своих воспоминаниях Квандт ни словом не упоминает о неверности жены. Если первую встречу с нею он описывал во всех деталях, то об окончании этой связи он лишь кратко сообщил: «Летом 1929 года я развелся с Магдой Ритшель». Надо полагать, промышленник быстро справился с личной драмой. Он чувствовал свою вину в распаде брака, которая заключалась, по его мнению, в чрезмерной загруженности работой. «При моей занятости я не мог заботиться о Магде так, как это было необходимо и как она того заслуживала. За это я упрекал себя. Но как часто мы, люди, взваливаем на себя вину, не будучи в сущности виноватыми», — пишет он в воспоминаниях. Но есть и другая запись: «Даже когда наши пути разошлись, я всегда думал о ней с уважением». Беспокойство Магды о своем материальном положении оказалось полностью безосновательным. Гюнтер проявил щедрость, что было для нее неожиданностью. При этом решающую роль сыграло то, что она хотела взять к себе их общего сына Гаральда, с чем Квандту пришлось согласиться. К моменту развода ребенку исполнилось восемь лет, и он был привязан к матери больше, чем к отцу. Квандт ни в коем случае не хотел, чтобы мальчику жилось хуже, чем раньше. У него не было другого выбора: он должен был создать своей бывшей жене условия для обеспеченной жизни. Гюнтер Квандт взял на себя письменное обязательство ежемесячно выплачивать супруге по 4000 марок. Кроме того, она получила 50 ООО марок на обустройство новой квартиры. На случаи болезни промышленник отложил еще 20 000 марок. Было также решено, что Гаральд Квандт останется с матерью до 14 лет, а затем вернется к отцу: юноша унаследует половину промышленной империи, и к этому отец хотел его основательно подготовить. Кроме того, Квандт хотел заранее исключить, чтобы у сына был отчим: Магда должна была подписаться под тем, что она сразу вернет сына отцу, если снова выйдет замуж. После того как все было урегулировано, Гюнтер Квандт повел свою бывшую жену в фешенебельный ресторан «Horcher». В 27 лет Магда Квандт была свободна, а ее материальное положение обеспечено, но перед ней стояла задача наполнить свою жизнь новым содержанием. Глава 12 «То, что ему было предназначено жизнью» Юность Герберта Квандта и мировой экономический кризис Герберту Квандту было девять лет, когда умерла его мать. В десять ему запретили читать и он должен был оставить школу. Ему было пятнадцать, когда в семью вошли трое круглых сирот. В семнадцать он потерял своего брата Гельмута. У Герберта Квандта не было безоблачного детства. До смерти матери в 1918 году Герберт почти не знал отца: Гюнтер Квандт уже много лет работал в Берлине. Лишь во время похорон матери, как признался десятилетия спустя Герберт, он впервые «почувствовал и осознал», что «у него есть отец». Искренность чувств отца по отношению к нему и к его брату навсегда осталась в памяти. Гюнтер Квандт любил своего второго сына. Но с точки зрения промышленника, Герберт не был тем, кто смог бы когда-нибудь возглавить империю, поскольку сам нуждался в опеке. Поэтому, когда старшему Квандту было предложено имение Северин в Мекленбурге, он горячо взялся за дело. Имение было расположено очень удобно — на небольшом возвышении там были поля, луга и леса. Управляющим Гюнтер Квандт пригласил своего шурина Вальтера Гранцова. Сам предприниматель, несмотря на свою занятость, также принимал участие в строительных работах на площади в 1000 гектаров. «Когда мы вступили во владение имением 10 ноября 1921 года, в лесу росли шестидесятилетние деревья, на лугах не было дренажа, дорога не была вымощена булыжником и во время дождя превращалась в болото». Гюнтер Квандт отдал распоряжение собрать камни со всех полей, обработать их у каменотесов и выложить ими деревенскую дорогу. Он построил зернохранилища и семяочистительную установку, квартиры для работников и птицеферму на 3000 кур. Герберт Квандт любил бывать в имении, иногда проводил здесь несколько месяцев подряд. Летом он помогал собирать урожай, учился ухаживать за лошадьми и работать с плугом. Несмотря на лечение у разных врачей в школьные годы, зрение Герберта не улучшалось. Лишенный возможности читать, он должен был запоминать материал на слух. Но если вначале отец сомневался, сможет ли сын справиться с ситуацией, то Герберт быстро доказал свою состоятельность. Конечно, по сравнению с другими инвалидами он был в привилегированном положении. Богатство отца позволяло ему получить образование у квалифицированных частных учителей, которые приходили к нему домой. Особенно мальчику нравился биолог Герман Бёргер. В три часа утра он ходил с ним в лес, чтобы понаблюдать за косулей, и учил его различать птиц по их пению. В 15 лет Герберт Квандт начал играть на пианино. Он не мог читать ноты, но благодаря своей учительнице вскоре стал неплохо музицировать. Особенно он любил Бетховена. Мальчик пробовал играть на органе. Отец распорядился собрать инструмент у себя в доме, который был в два раза меньше, чем церковный. Так семья Квандт получила возможность исполнять произведения органной музыки в домашней обстановке. Отец внимательно следил за успехами своего сына. Если ему казалось, что какой-то педагог, работавший с Гербертом, оставляет желать лучшего, его заменяли. Каждый год к пасхе Герберт Квандт должен был демонстрировать свои успехи в учебе перед коллегией учителей гимназии. Мальчик всегда воспринимал подготовку к этому испытанию как «настоящее мучение», однако так он дошел до последнего класса. Выпускной экзамен Герберт также сдавал экстерном перед коллегией учителей весной 1930 года в Потсдаме. После смерти Гельмута отец стал смотреть на своего второго сына другими глазами. Он хотел видеть в нем человека, которому предстояло закрыть брешь, которую оставил его старший брат. Ушедший Гельмут должен был стать наследником империи Квандта. «То, что ему было предназначено жизнью, должен был теперь перенять его семнадцатилетний брат Герберт», — писал отец в своих воспоминаниях. Вопрос о том, что, может быть, Герберт хотел избрать другую дорогу в жизни, перед отцом не вставал. Плохое зрение превратило Герберта Квандта в застенчивого интроверта, но он не оставлял надежду, что когда-нибудь сможет видеть лучше. Он был подростком, когда услышал такие прогнозы от одного опытного врача и попросил отца пригласить его. Врачу и его ассистенту действительно удалось существенно улучшить зрение Герберта. Кроме того, они помогли ему поправить его психическое состояние, связанное с заболеванием. Позже отец писал: «Они полностью восстановили в Герберте уверенность в себе». Герберт Квандт захотел купить подержанную парусную лодку. Отец сомневался, стоит ли это делать, учитывая плохое зрение сына, но необходимую сумму дал. Катание на паруснике стало для Герберта увлечением всей его жизни. Отцу, который сам никогда не занимался спортом, нравилось прежде всего то, что сын таким образом боролся со своим недугом. «Он научился управлять своей лодкой очень умело», — пишет с гордостью отец в своих воспоминаниях. Герберт Квандт долгое время не осознавал, что смерть его брата должна изменить его собственный жизненный путь. Он не знал, какие планы строил его отец, и был уверен, что станет владельцем имения Северин. Ведь старший Квандт купил его именно для него и затратил немало средств на модернизацию поместья. Герберт всегда хорошо себя там чувствовал, но все же ему было бы интереснее попробовать себя в промышленности. Отец брал его с собой на фирму, на обеды на предприятии и в короткие поездки, и мальчику нравился этот мир. По окончании школы Герберт Квандт, как и его брат, получил возможность провести некоторое время за границей. Четыре месяца он прожил в Англии, преимущественно в Лондоне, и еще столько же — во Франции. Это время он провел, совершенствуя свои знания языков. Гюнтер Квандт не ждал от сына, что он будет учиться в университете или работать на каком-нибудь дружественном предприятии. Юношеские годы Герберта Квандта пришлись на время всеобщего процветания, но его вступление в профессиональную жизнь совпало с экономическим кризисом, охватившим весь промышленный мир. Предпосылки кризиса Гюнтер почувствовал еще во время своей поездки в США в 1927 году. Впервые за 20 лет предприниматели столкнулись там с трудностью сбыта продукции. У клиентов был очень широкий выбор: предложение машин, радиоприемников и холодильников превышало спрос. Крах наступил 29 октября 1929 года. На Нью-Йоркской бирже курсы акций вдруг посыпались камнепадом. Теперь американцам пришлось расплачиваться за то, к чему они уже привыкли: покупать акции в кредит. Даже домохозяйки и студенты брали у банков в долг, чтобы вложить эти деньги на бирже. Все было хорошо до тех пор, пока все только покупали: казалось, что наступил необратимый экономический подъем. В действительности же образовался спекулятивный пузырь, и очень скоро курсы перестали соответствовать доходности фирм. Когда позже пузырь лопнул, разразился крупнейший в истории мировой экономический кризис. Поскольку спекуляция базировалась большей частью на кредитах, за крахом курсов последовал ликвидационный кризис. Почти каждый мелкий и крупный акционер был вынужден продать все, что у него было, чтобы соответствовать своим обязательствам. Тем самым под еще большим давлением оказывались цены и курсы акций, а также другие вклады. За одну ночь миллионеры лишились своего состояния, а пенсионеры — своих сбережений. Всю нацию охватила паника. Предшествующий акционерный бум наблюдался прежде всего в Америке. Тем не менее банкротство потянуло за собой и экономику Европы. Описываемое явление останется, возможно, уникальным в мировой истории: крах нескольких спекулянтов акциями на Уолл-стрит спровоцировал сокращение мирового производства в 1929-1932 годах на две трети. После биржевой катастрофы США забрали свой капитал, вложенный за границей. Больше всего денег они инвестировали в Германии. Это произошло потому, что Штаты воспользовались бесхозными иностранными кредитами после того, как благодаря инфляции 1923 года германское государство, промышленность и сельское хозяйство за счет вкладчиков смогли освободиться от всех долгов. Губительным оказался тот факт, что германские должники использовали краткосрочные кредиты для долгосрочных инвестиций. Таким образом, в то время, когда потребовалось вернуть деньги, крупные банкротства были уже запрограммированы. Так оно и произошло: предприятия и коммуны сокращали свои инвестиционные планы, банки терпели крах, нацией овладевал пессимизм. К тому моменту, когда по фирме AFA ударил кризис, на ней все обстояло хорошо. С тех пор как Гюнтер Квандт взял в свои руки все дела, предприятие неуклонно расширялось. На фирме кризис проявился прежде всего в том, что прекратились заказы на крупные аккумуляторные установки. Частично AFA могла закрыть эту брешь, продавая больше аккумуляторов для автомобилей. Но предприятие вынуждено было снизить цены — настолько, как это позволяли затраты. Но даже этого было недостаточно. Гюнтер Квандт разработал для концерна всеобъемлющую программу рационализации, полностью изменившую управление и сбыт, а также сократил рабочие места. Крупные увольнения прошли и на других предприятиях империи: Berlin-Karlsruher Industriewerke и Di'irener Ме-tallwerke. Безработица распространялась по всей стране как эпидемия. Число безработных увеличилось с 2,8 миллиона в 1929 году до 6,7 миллиона в 1932 году. Пособия выплачивались в течение полугода, но этих денег едва хватало на то, чтобы выжить. Безработный с женой и ребенком получал 51 марку в месяц, из них в среднем 32,5 марки уходило на оплату квартиры и отопления. На оставшиеся деньги семья могла купить по полфунта хлеба на человека, немного маргарина и время от времени селедку. Гюнтер Квандт, судя по всему, использовал время кризиса, чтобы увеличить свою долю в фирме AFA. При этом он попал под подозрение в обмане других акционеров относительно деловых планов концерна. Прит-цколайт описывает нашего героя как человека, который всегда прекрасно умел манипулировать настроениями «плохо информированных акционеров, побуждать их отказаться от своей собственности. Эту собственность затем хорошо информированные люди скупали сами или через посредников». В первой половине 1930 года капитализация AFA выросла на 40 процентов. Ходили слухи о слиянии с AEG, но фирма опровергала их, заявляя, что у нее нет причин поднимать курс. AFA распространяла слухи, что плохая автомобильная конъюнктура заставила формировать производство сетевых радиоприемников. И поскольку производство аккумуляторов упало, это ударило по коммунам. Кроме того, многие мелкие акционеры продавали свои ценные бумаги. К своему удивлению, позже они выяснили, что AFA хотела предпринять выплату дополнительных дивидендов из резервов на случай ущерба от войны, о существовании которых знала только горстка посвященных. Вдобавок они узнали, что фирма, акционерами которой они раньше были, тайно, но с большим успехом начала выпуск сухих батарей. «Magazin der Wirtschaft» разоблачал процессы, происходившие в концерне Квандта: «Правление все время прибедняется, побуждая тем самым акционеров расставаться со своей собственностью. Теперь же они узнают, что в течение 12 лет имелись в наличии не только 1,5 миллиона рейхсмарок в виде резервов, о которых никто не знал, но помимо этого четыре года назад запущено крупное производство, успех которого компенсировал неудачи в старых отраслях». Год спустя «Frankfurter Allge-meine» описывала предпринимателя и инвестора Квандта как «чрезвычайно способного мастера жонглирования всеми возможностями акционирования, ведущими к его господству». Даже если часть его предприятий во время депрессии переживала спад, лично Гюнтер Квандт давно уже был так богат, что мировой экономический кризис ему и его семье не принес никаких неприятностей. Как раз наоборот: он использовал время, когда заводы стояли, для длительного кругосветного путешествия. Герберт, которому было 20 лет, на этот раз поехал вместе с отцом. Молодой человек, по его выражению, «был сражен» предложением отца совершить кругосветное путешествие. У него были другие планы. В 1930 году на острове Нордерней он познакомился с милой молодой женщиной, Урзулой Мюнстерман, дочерью промышленного агента по происхождению из Вестфалии, жившего в Берлине. Молодые люди влюбились друг в друга и тайно обручились, но Герберт должен был ехать в Лондон и в Париж. По возвращении ему больше хотелось провести время со своей подругой, чем отправляться в путешествие, но перечить отцу он не мог. Гюнтер Квандт хотел видеть сына рядом с собой вовсе не в качестве сопровождающего. Ему хотелось подольше побыть рядом с ним, вдали от каждодневных дел, сблизиться и оказать на него определенное влияние. Однако Герберт недолго сожалел о своем решении — поездка захватила его. Сначала на борту судна «Columbus» в Аравийском море они участвовали в костюмированном празднике, затем высадились в Бомбее и поехали в Дарджилинг, «самый красивый высокогорный курорт Гималаев», как писал Гюнтер Квандт в одном из своих писем. В Бенаресе они арендовали машину, чтобы добраться до Ганга, по которому плыли на барже. Отец с сыном посетили Камбоджу и Таиланд, а из Пекина Гюнтер Квандт написал домой о своих ощущениях от поездки на рикше: «Сначала нам было очень неловко, что незнакомый человек везет нас куда-то. Он, напротив, был горд, что мог везти незнакомых людей или нести их на носилках». В Японии промышленника и его сына удивил энтузиазм, с которым работали люди («все вместе и экономно до самых мелочей»), на Гавайях молодые девушки надели им на шеи венки из цветов. Они посетили Лос-Анджелес, участвовали в празднике в Голливуде и на арендованном автомобиле проехали по побережью на юг, побывали в Мехико и развлекались затем в Сан-Франциско. В Нью-Йорке они восхищались построенным незадолго до этого Эмпайр-стейт-билдингом (Empire State Building) и мостом через Гудзон. Вскоре после возвращения Герберт стал постигать профессию на практике. Выбора у него не было. Начинал молодой Квандт в августе 1931 года на аккумуляторном заводе в Хагене. Он был, как это называлось, «сту-дентом-паялыциком»: стоял у грязевого кронштейна, работал на формовке и монтаже. Сын промышленника жил, как и было положено, в доме тамошнего руководителя предприятия Германа Клостермана, жена которого позже заменила ему мать. Мастера, конечно, очень старались наилучшим образом передать технические знания сыну председателя Наблюдательного совета и гостю руководителя предприятия, а интеллигентный молодой человек все впитывал. Затем отец отправил сына на собственные или дружественные фирме AFA предприятия в Бельгию и Англию. Знание языков и заграничный опыт Гюнтер Квандт считал обязательными: в этом отношении консерватор был современен. В ноябре 1931 года состоялась официальная помолвка Герберта Квандта с Урзулой Мюнстерман, после чего невеста смогла поехать с ним в Англию. В то время как Герберт Квандт работал на аккумуляторном заводе и в его конторах, она окончила языковые курсы. Молодой человек не только усовершенствовал свои знания в области технического языка и коммерческих переговоров, но получил также впервые представление о том, как работает крупная промышленная организация на международном уровне. Апогеем периода учебы и странствий молодого промышленника было пребывание в США. В августе 1932 года Герберт отправился на пароходе из Великобритании в США. Он должен был провести там почти пять месяцев в качестве практиканта на аккумуляторном заводе в Филадельфии. Перед 22-летним молодым человеком открывался совершенно новый мир. Хотя США переживали глубокий экономический кризис, это была индустриальная страна с самыми современными технологиями. Здесь были мастера массового производства. Герберт Квандт использовал свободное время для автомобильных поездок по стране. В начале пребывания он купил себе за 75 долларов двухместный шестицилиндровый «Chevrolet», который перед отъездом ему удалось продать за 110 долларов. Эта небольшая сделка восхитила Гюнтера Квандта, сын ему нравился. В США Герберт Квандт научился любить свободу и бояться коммунизма: американская пресса тогда пестрела антикоммунистическими предостережениями. Сам он был в то время еще совсем неопытным в политике, в чем и признавался 40 лет спустя. Но вернувшись в Берлин в декабре 1932 года, Герберт непосредственно столкнулся с «растущей красной угрозой* как «устрашающим и крепнущим монстром*. Однако на политическую сцену уже вышел Адольф Гитлер, который, как писал Герберт в 1979 году, «поднял знамя борьбы с коммунизмом в Германии*. Вооружение Третьего рейха Глава 13 «Красивая женщина по фамилии Квандт» Магда Квандт становится Магдой Геббельс Магде Квандт было 28 лет, когда она встретилась с Йозефом Геббельсом. Они вращались в совершенно разных кругах берлинского общества 1930-х годов: с варьете с одной стороны и политической неразберихой с другой. Магда и после развода с Гюнтером Квандтом оставалась вхожа в высшее общество города. Геббельс тогда был председателем местного отделения мелкой радикальной партии и заставлял говорить о себе благодаря возбуждаемым им политическим баталиям. Логично было бы предположить, что разведенная супруга миллионера, которая умела ценить роскошную жизнь, испытывала глубокое отвращение к национал-социалистической партии. Трудно себе также представить, чтобы человек, подобный Магде Квандт, ценящий культуру и любящий путешествия, мог увлечься политикой радикальных правых. Берлин в эти годы был европейским Нью-Йорком, и у Магды сложились все возможности насладиться блестящей жизнью бурлящей метрополии. И тем не менее светскую женщину необъяснимо притягивал грубый фанатизм национал-социалистов. О причинах можно только догадываться. Возможно, ее манил резкий контраст новой среды с предшествующей жизнью. После развода Магда жила в богатой семикомнатной квартире на Рейхс-канцлерплатц, 2 в фешенебельной западной части Берлина. Она потратила много времени на то, чтобы обустроить жилище по своему вкусу. Ее сын Гаральд жил с матерью. Она могла себе позволить иметь повара и горничную, и в результате у нее было много свободного времени. Магда продолжала встречаться со студентом, с которым изменила Квандту. Впервые Магда Квандт познакомилась с национал-социалистической идеологией в политическом клубе «Nordischer Ring» («Нордическое кольцо»). В этом кружке, обсуждавшем расовые теории, собирались такие аристократы, как Виктория фон Дирксен, княжна Ройсс, а также отпрыск Гогендоллернов Август Вильгельм — сын бывшего кайзера Вильгельма II. Кто ввел ее в этот круг, неизвестно. Однако достоверно, что именно принц Гогенцоллерн заинтересовал экс-супругу миллионера идеологией нарождавшегося национал-социализма. В 1950-е годы ее мать рассказывала, что Магда жаловалась «на большое потребление алкоголя» в Нордическом клубе, что «это вызывает у нее отвращение и там можно умереть от скуки». Тогда коричневый принц посоветовал ее дочери: «Приходите к нам! Работайте вместе с нами в партии!» Магда Квандт с благодарностью восприняла это предложение. В конце лета 1930 года она посетила предвыборный митинг национал-социалистической партии Германии в Берлинском дворце спорта. Докладчиком на этом собрании был тот самый доктор Йозеф Геббельс, которого в 1926 году Адольф Гитлер сделал «гауляйтером Берлина». Худой человек с большой головой к этому времени был уже опытным демагогом и умел увлекать массы своим красивым голосом и построением фраз. Его манера говорить была непривычна. Геббельс переходил от пафоса к иронии, его формулировки были очень меткими, и он обладал даром с помощью умело расставленных пауз еще больше возбуждать публику во время своих выступлений. Именно это произвело на Магду глубокое впечатление. По рассказам ее матери, она пережила в Берлинском дворце спорта что-то похожее на любовь с первого взгляда: «Магда была воодушевлена. Она чувствовала, что этот мужчина говорил с ней как с женщиной, а не как с членом „партии14, которую она едва знала. Она хотела познакомиться с человеком, который за одну секунду мог воспламенить и охладить кого угодно». Путь к Геббельсу вел через партию. Уже на следующий день, 1 сентября 1930 года, Магда вступила в национал-социалистическую рабочую партию Германии (далее: нацистская партия — НСДАП). Она купила «Mein Kampf» Гитлера и «Mythos des 20. Jahrhunderts» («Миф XX века») Альфреда Розенберга. В местном отделении Вестэнд нацистской партии тридцатилетняя женщина была явлением исключительным. Может быть, она была даже первым членом партии — представителем высшего общества. В 1930 году нацистская партия была партией маленьких людей, сборищем тех, кого недооценили в жизни. Поэтому не было никакой логики в том, что Магда Квандт возглавила руководство женской партийной секции НСДАП в Вестэнде. Женщины, с которыми она должна была работать, были мелкими служащими, горничными и домохозяйками. Они жили скромно, ощущая на себе проявления экономического кризиса, и поэтому восприняли появление Магды с завистью и недоверием. Она была в их глазах экзотической фигурой: молодая женщина всегда модно одета и ездила на прогулочном кабриолете. Кроме того, у нее был любовник. Впрочем, Магда оставила этот пост довольно скоро и стала подыскивать себе новую роль в партии. Она хотела приблизиться к Йозефу Геббельсу, из-за которого вообще примкнула к «движению». С мая 1930 года Геббельс со своей конторой располагался на Хедеманнштрассе, 10, недалеко от рейхсканцелярии. Недолго думая, Магда Квандт посетила охраняемое штурмовиками здание и предложила свои услуги на общественных началах. Ее хорошо приняли и предложили должность секретаря у заместителя Геббельса. Вскоре Геббельс в первый раз встретил на лестнице новую сотрудницу, и эта элегантная женщина ему сразу понравилась. Он разузнал о ней у своих сотрудников и на следующий же день пригласил Магду в свой кабинет. Шеф обращался с ней холодно, но вежливо и не подал виду, что интересуется новым членом партии. В коротком разговоре он сообщил, что ищет абсолютно надежного человека, который мог бы вести его тайный партийный архив. Не согласилась бы она заниматься такой важной работой? Это предложение было именно тем, чего хотела Магда Квандт. С того самого вечера в Берлинском дворце спорта она видела в Геббельсе, этом идеологическом двойнике Гитлера, пламенного идеалиста и очень надеялась, что его идеи заполнят внутреннюю пустоту, от которой она так долго страдала. При этом ее, видимо, вовсе не смущало то обстоятельство, что в идеологии нацистской партии было намешано слишком много того, что должно было бы ее отталкивать. Ее отчим Фридлендер был евреем, ее юношеская любовь — Арлозоров — был сионистом. Ее бывший муж, финансист Гюнтер Квандт, был образцом тех «плутократов», деятельность которых так страстно бичевал в своих речах Геббельс. Магда Квандт ни в коей мере не могла пожаловаться на жизнь в Веймарской республике, на уничтожение которой неустанно работал Йозеф Геббельс. Итак, единственной мировоззренческой общностью остается враждебное отношение к коммунистам, чему посвятил себя Геббельс и что нашло выражение в страхе Магды Квандт перед «большевизмом». Йозеф Геббельс с двадцатых годов старательно вел дневник, куда записывал все, что его волновало. 7 ноября 1930 года он сделал такую запись: «Красивая женщина по фамилии Квандт ведет мой новый личный архив». Через неделю он упоминает новую сотрудницу во второй раз: «Вчера во второй половине дня красивая женщина Квандт была у меня и помогала сортировать фотографии. Инициатива принадлежала ей». Магда Квандт была не единственной женщиной, которая встречается в записях Геббельса в это время. Так, например, тот день, когда он сделал ее своим личным архивариусом, принес ему еще и сексуальное удовлетворение с другой сотрудницей по партии: «Фрейлейн Шталь помогает мне по вечерам корректировать беседу с Пискатором и потом остается до 6 часов утра. Великолепная, добрая, красивая, легко идущая на сближение девушка. При этом еще совершенно невинная. Я ее очень люблю». Он также упоминает в своих записях «прекрасную Ольгу», которая, как он пишет, «кажется, меня очень любит». Йозефу Геббельсу жилось в это время так хорошо, как редко когда в его прежней жизни. Ему было 33 года. Он был не только гауляйтером Берлина и уже два года депутатом Германского рейхстага, но и с недавнего времени возглавил пропагандистский аппарат нацистской партии, заняв, таким образом, один из высших постов в организации. Борьбу с братьями Отто и Грегором Штрассерами, которые представляли антика-питалистическое крыло партии, он для себя считал принципиальной. В качестве организатора предвыборной кампании демагог и агитатор добился блестящего успеха для партии. Своей пропагандой Геббельсу удалось привлечь на сторону нацистов протестный электорат, который в своем большинстве проголосовал за национал-социалистов на выборах в рейхстаг 14 сентября 1930 года. В результате партия смогла увеличить свою фракцию в парламенте в девять раз по сравнению с 1928 годом. Это был обвал, которого не ожидал никто. Вместо бывших 12 теперь в рейхстаге заседали 107 национал-социалистов — настоящий прорыв. На следующий день после выборов Геббельс записал в своем дневнике: «Мы все сердечно благодарны судьбе. Небо простирает свою покровительственную руку над нами. Как обрадуются мои домашние!» В своей жизни Йозеф Геббельс много раз давал семье повод для беспокойства и заботы. Его отец был мелким служащим в Рейдте, закончившим карьеру прокуристом на фитильной фабрике. Мать была простой, набожной и немного грустной женщиной. Своего четвертого ребенка — Пауля Йозефа — она очень любила. Катарина Геббельс очень переживала из-за болезни, открывшейся у мальчика в семь лет. Воспаление костного мозга вызвало паралич правой ноги, нарушив ее рост. В результате нога стала слабеть и развилась косолапость — физический недостаток, травмировавший мальчика психически. В детстве Йозеф Геббельс страдал от насмешек ровесников и жалости взрослых. В высшем реальном училище, куда его устроил отец, мальчик делал все, чтобы компенсировать свою физическую неполноценность интеллектуальными успехами. Он научился играть на пианино, а свою стеснительность сумел преодолеть, играя в школьном театре. Когда в 1914 году началась мировая война, ему было 16 лет. Он с удовольствием пошел бы воевать за отечество, но кайзеровской армии калеки были не нужны. Юный Геббельс сдал экзамены за выпускной класс и в 1917 году начал учебу в институте, которую он оплачивал с помощью кредита католического союза Albertus-Magnus-Verein. В Боннском университете он изучал классическую филологию, историю и германистику, но вскоре перешел в университет во Фрейбурге, затем переехал в Вюрцбург и Мюнхен, и наконец, его зачислили в университет в Гейдельберге. Денег едва хватало на жизнь, поэтому за время учебы Геббельс сильно похудел и перенес множество болезней. В письме к своей подружке он выразил переносимые им страдания в форме обличения существующего мироустройства: «Не абсурдно ли, что люди с прекрасными умственными способностями мучаются и опускаются, в то время как другие расточают и проматывают деньги, которые могли бы им помочь?* Подстегиваемый своим неудержимым тщеславием, он смог в 1921 году защитить докторскую диссертацию о Вильгельме фон Шюц, поэте-романтике. Академическую степень Йозеф воспринял с большим удовлетворением, расценивая ее как триумф над унижением, которое ему часто приходилось терпеть. В трудных экономических условиях послевоенного времени Геббельсу, однако, не удалось сделать свою ученую степень исходным пунктом профессиональной карьеры. Через посредничество своей тогдашней подруги Эльзе Янке в 1923 году его приняли на работу в Dresdner Bank в Кёльне. Работа в бухгалтерии банка не только плохо оплачивалась, она противоречила всей его сущности. Спекуляция во время гиперинфляции, которой широко пользовался Гюнтер Квандт, отталкивала и ожесточала терпевшего нужду ученого-обществоведа. Вот что писал он тогда в своем дневнике: «Вы говорите о вложении капитала; но за этим красивым словом скрывается звериная жадность. Я говорю „звериная**, и это обижает животных, так как они едят лишь до тех пор, пока не насытятся*. После того как Геббельс потерял место в банке, чтобы не умереть с голоду, ему пришлось в 1923 году вернуться к родителям. Он впал в глубокую депрессию. Безвыходное положение, в котором он находился, вызывало в Йозефе Геббельсе ненависть ко всему миру. В его мыслях и чувствах Веймарская республика представлялась несправедливой системой, которая должна была уступить место лучшему, более справедливому миру. В это время Геббельс стал сближаться с теми, кто боролся с республикой. Так он впервые услышал об Адольфе Гитлере, который после неудавшейся попытки путча отбывал наказание в Ландсберге. Геббельс присоединился к «движению» в Рейдте, где оно было на нелегальном положении и объединилось с «народниками». Впервые он смог проявить себя как талантливый оратор и получил должность редактора в газете «Volkische Freiheit». Когда Гитлера досрочно выпустили из заключения, Геббельс приветствовал его на страницах газеты словами: «Молодежь Германии снова получила своего фюрера. Мы ждем его призыва». Геббельс был очарован Гитлером еще до того, как он встретился с ним впервые лично летом 1925 года. После чтения «Mein Kampf» он писал: «Кто этот человек? Наполовину плебей, наполовину бог! Настоящий Христос или всего лишь Иоанн?» Вскоре он перестал сомневаться в австрийце, которого считал мессией: «У этого человека есть все, чтобы стать королем. Прирожденный народный трибун. Будущий диктатор». Геббельс, который поначалу называл себя социалистом и главным врагом национал-социализма считал «биржевой капитализм», ради Гитлера выбросил за борт большую часть своих политических убеждений. Отныне все свои желания Геббельс проецировал на Гитлера. Больше того, он безумно любил его. Когда Геббельс описывал в своем дневнике встречи с главой партии, то делал это почти всегда с восторженностью подростка: «Вот он уже вскакивает и стоит перед нами. Пожимает мне руку. Как старый друг. И эти большие голубые глаза. Как звезды. Он рад меня видеть. Я совершенно счастливо (б ноября 1925 года). «Как я его люблю! Такой парень!» (23 ноября 1925 года). «Я его люблю. Он слишком хорошо к нам относится... Гитлер велик... Я люблю его... Он все продумал... Я преклоняюсь перед более великим, политическим гением» (13 апреля 1926 года). «Каждый раз при встрече Гитлер обнимает меня. Он меня очень хвалит. Я думаю, что он любит меня больше всех... Адольф Гитлер, я люблю тебя, потому что ты одновременно велик и прост» (19 апреля 1926 года). Гитлер распознал пропагандистский талант, который скрывался в этом худощавом человеке. В 1926 году он направил Геббельса, который происходил из Рейнланда, новым гауляйтером в Берлин. В «красной» столице империи нацистская партия тогда не имела большого веса, но это должно было скоро измениться. Чтобы сплотить 500 членов своей организации, Геббельс сформировал ударные группы, которые постоянно организовывали в городе бунты, беспорядки в залах и даже стрельбу. Он любил появляться со своими штурмовиками в тех районах города, где особенно были сильны коммунисты. Однако грубые методы Геббельса в 1927 году повлекли за собой неприятности: деятельность берлинского отделения нацистской партии была на одиннадцать месяцев приостановлена начальником берлинской полиции. Геббельс использовал любую возможность, чтобы создавать миф о «движении». Так в 1930 году он объявил мучеником убитого борцами Рот Фронта 23-летнего штурмовика Хорста Весселя. Магда Квандт, личный секретарь нацистского гауляйтера Берлина, чувствовала свою привязанность к Геббельсу. Ей нравились его темные глаза, аскетический облик. Ей импонировали его шутки, его меткость и, больше всего, его страстность. Геббельс во всех отношениях был полной противоположностью Гюнтеру Квандту. Ей хотелось заботиться о Геббельсе. Она говорила своей подруге Элло Квандт, что гауляйтер — одинокий мужчина, лишенный женской заботы, о чем свидетельствовала его плохая одежда. В это время она поддерживала тесные контакты с Гюнтером Квандтом. Отец Гаральда был частым гостем в ее новой квартире на Рейхсканц-лерплатц. А в 1930 году она даже посетила его на Рождество во Флоренции, где Квандт лечил заболевшее бедро. Когда промышленнику стало лучше, все втроем поехали в Сан-Мориц, где он по рекомендации врачей продолжил лечение. Так промышленник одним из первых узнал о пробудившемся политическом интересе своей бывшей жены. Она была «восхищена» национал-социалистами и позже вспоминала: «К этому движению нужно было обязательно примкнуть, это было единственным спасением от коммунизма, который был реальной перспективой для Германии, переживавшей тяжелые времена». Квандт заметил ее «восхищение ораторским талантом д-ра Геббельса», а также то, «что Магда стала активной пропагандисткой нового движения и делала это от всего сердца». Прошло несколько недель, прежде чем Магда Квандт и Йозеф Геббельс познакомились поближе. 15 февраля 1931 года Геббельс записал в своем дневнике: «Вечером придет Магда Квандт и пробудет у меня долго. Я смогу насладиться обольстительной сладостью блондинки. Какая ты, моя королева? (1) Красивая, красивая женщина, которую я, вероятно, буду очень любить. Сегодня я буквально как во сне. Ведь это так прекрасно — любить красивую женщину и быть любимым ею». Стоящей в скобках единицей Геббельс, вероятно, обозначил первое половое сношение — привычка, которую он сохранил в дальнейших записях: «...а по вечерам приходила Магда, которую я люблю. Я ее очень люблю. Прежде всего потому, что она такая умная. У нее умный, трезвый взгляд на жизнь, который сочетается с широтой мышления и определенностью действий. Нам нужно еще немного притереться друг к другу, и тогда мы будем прекрасной парой (4, 5)». А 22 марта 1931 года он записал: «Вечером пришла Магда. Она была красивой, милой и сияющей. Она была нежна со мной. Она освобождает меня от всех забот. Я ее очень люблю (6, 7)». Магда Квандт стала сопровождать Геббельса в его поездках. Иногда она делала ему сюрпризы, когда он вечерами возвращался в гостиницу. Она засыпала его квартиру цветами и ходила с ним в зоопарк. Хотя уже тогда они начали ссориться. («Скандал с Магдой и снова примирение».) Все больше и больше Геббельс ощущал свою новую любовь как большую поддержку в работе. «Я очень рад, что она рядом со мной в это смутное время», — писал он в своем дневнике 30 марта 1931 года. Гауляйтер находился в то время в центре раздоров между руководством мюнхенского отделения нацистской партии и командованием берлинских штурмовиков, выступавших против Гитлера. В противоположность бывшему супругу Квандту Геббельс держал свою подругу жизни в курсе своих дел и был ей благодарен за поддержку: «В трудные дни она была верным другом: я этого никогда не забуду». Как вытекает из записей тщеславного Геббельса, долгие недели он сомневался в своем новом приобретении, опасаясь, что Магда снова уйдет к своему бывшему другу, студенту Фрицу Герберу. И только летом 1931 года Геббельс почувствовал, что прочно привязал к себе желанную женщину: «Магда вдохновляет меня, подстегивая мою силу и мою фантазию. Я очень счастлив, что она моя. Ведь теперь есть человек, который полностью принадлежит мне и поддерживает меня. Я также принадлежу ей». В отношении своих жизненных приоритетов он также весьма краток и определенен: «Сначала партия, потом Магда». После развода с Гюнтером Квандтом Магда сохранила право пользоваться имением Северин. Она не смущалась приглашать своего нового возлюбленного во владения бывшего мужа. На Троицу 1931 года пара провела целую неделю за городом — было очень комфортно. К тому времени Северин стал настоящим нацистским гнездом, поскольку его управляющий Гранцов был давним сторонником партии. Геббельса встречали здесь с большим радушием. «Вчера утром Астерманы, которые работают в имении, прислали мне большой букет сирени, а перед моим окном они укрепили ночью громадный флаг со свастикой», — писал он в своем дневнике. В уединенном поместье Квандта влюбленные строили обширные планы на будущее. Геббельс записал в своем дневнике: «Теперь мы все выяснили. Мы дали друг другу торжественное обещание: когда завоюем рейх, то станем мужем и женой». Эту запись можно понять так, как будто Магда Квандт поставила условие. Зная ее жизненные обстоятельства, легко представить себе, что она хотела выйти замуж за Геббельса лишь тогда, когда национал-социалисты придут к власти. Ведь в случае повторного замужества женщина теряла материальную поддержку своего бывшего супруга. Речь шла о больших деньгах. В 1931 году разведенная жена получала благодаря щедрости Квандта такой доход, который существенно превосходил доход гауляйтера и депутата рейхстага Геббельса. Перемены в личной жизни Магды ничего не изменили в ее семейном укладе. Но она была влюблена в Йозефа Геббельса и разделяла его политические взгляды. Своей матери, которая предостерегала ее от необдуманных поступков, способных повлечь за собой потерю обеспеченной жизни, как рассказывает ее биограф, Магда отвечала так: «Или нас поглотит коммунизм, или мы станем национал-социалистами. Если над Берлином будет развеваться красное знамя, то не будет больше капитализма и, само собой, пропадет моя пенсия от Квандта. Если же к власти придет Гитлер, то я буду одной из первых женщин Германии». По воспоминаниям одного из доверенных лиц Гитлера, не исключено, что Магда Квандт могла бы стать женой самого фюрера. Генерал-майор в отставке Отто Вагенер, возглавлявший в то время политико-экономическое направление в нацистской партии, был свидетелем их первой встречи. Фюрер организовал штаб-квартиру в Берлине, в гостинице «Kaiser-hof». По рассказам Вагенера, как-то раз, находясь в штаб-квартире, Магда Квандт послала из фойе в кабинет вождя своего сына Гаральда. Девятилетний мальчик носил тогда форму гитлерюгенда. Ребенок прошел к Гитлеру и сказал, что он «самый юный представитель нацистской молодежи». Тот его спросил: «Кто тебе сделал такую красивую форму?» — «Моя мама». — «Как же ты себя чувствуешь в ней?» — «В два раза сильнее!» Гитлеру понравился ответ, и он попросил мальчика передать привет матери. Она тем временем напряженно ждала в зале. Вскоре после этого в гостиницу прибыл также и Геббельс, чтобы принять участие в чаепитии вождя с соратниками. Гитлер согласился позвать к столу и ранее неизвестную ему госпожу Квандт с сыном. Вагенер рассказывает: «Госпожа Квандт сразу произвела благоприятное впечатление, которое во время беседы только усилилось... Я заметил, как понравилась Гитлеру ее простодушная оживленность. И я заметил также, как взгляд ее больших глаз задерживался на вожде». Генерал-майору показалось, «что между Гитлером и госпожой Квандт начали зарождаться крепкая дружба и уважение». В июле 1931 года Магда Квандт и Йозеф Геббельс сообщили о своей помолвке. Свадьбу они праздновали 19 декабря того же года в имении Северин. Имение Квандта уже много месяцев использовалось берлинской верхушкой нацистов в качестве запасной штаб-квартиры. Кроме Геббельса и его адъютанта Карла-Хубертуса Шиммельмана здесь расслаблялись и другие партийные функционеры. Гитлер со своей свитой тоже приезжал сюда несколько раз на выходные. Невесту, очевидно, не смущало то, что празднество по поводу ее второго замужества пройдет именно здесь. Позже Гюнтер Квандт утверждал, что не имел об этом ни малейшего понятия. В своих воспоминаниях он писал: «Как известно, мой шурин Вальтер Гранцов управлял имением Северин вместо меня, и его манера вести дела меня не всегда устраивала. При этом он настолько распространил свое влияние в хозяйском доме, что для моей семьи оставались только гостевые комнаты, и я чувствовал себя в собственном имении как посторонний. Я бывал там редко и не имел понятия о том, что Гранцов примкнул к нацистам и даже был вхож в круг высших чинов, куда входил и д-р Геббельс. Когда тот искал тихое место для бракосочетания, Гранцов предложил имение Северин. Он сделал это, не поставив меня в известность. Вполне могло случиться так, что я посетил бы имение и попал при этом на свадьбу моей бывшей жены». После бракосочетания в красивой гостиной «Goldenbower Dorfschulzen» протестантский пастор венчал пару в маленькой капелле, которая также находилась на территории имения. Свидетелями были Франц Фрайхерр Риттер фон Эпп и Гитлер. Небольшая группа людей шла от церкви к господскому дому. Рядом со своим отчимом шел Гаральд Квандт. На десятилетнем мальчике был костюм, похожий на форму штурмовика, — с высокими сапогами, бриджами, коричневой рубашкой и портупеей. Из-за запрета властей на ношение этой формы присутствовавшие штурмовики были одеты в белые рубашки. Глядя на 30-летнюю невесту, одетую в простое темное платье, нельзя было сказать, что она беременна. Когда сообщение о свадьбе попало в прессу, левые газеты подняли на смех этот неравный брак. Повод к насмешкам дал сам Геббельс. На сомнения по поводу происхождения своей жены он заметил, что каждый может убедиться в ее чисто арийском происхождении, увидев ее глаза. Теперь в нацистской прессе можно было прочитать: «Мы не сомневаемся в этом. Но мы опасаемся, что тогда господин и повелитель будет странно выглядеть в ее обществе. Представьте себе: высокая блондинка с голубыми глазами и прочими признаками нордического типа и рядом с ней маленький Йозеф Геббельс. Улучшит ли такой союз арийскую расу?» Магда Геббельс праздновала свою свадьбу с берлинским гауляйтером нацистской партии в имении бывшего мужа Гюнтера Квандта. Ее сын Гаральд Квандт был одет в форму нацистской партии. Свадьба Магды Квандт вынесла в заголовки газет и имя ее бывшего мужа.* Промышленнику было неловко, что его бывшая жена связана с национал-социалистами, Сам он познакомился с Геббельсом еще в ноябре 1931 года на квартире Магды, куда приехал поздравить ее с 30-летнем, и при этом, как он говорит, «почувствовал инстинктивную неприязнь». Он, конечно, понимал, что повторный брак его жены неизбежен, писал сам Квандт в своих воспоминаниях, но этот союз был ему «крайне антипатичен», Квандт опасался осложнений, еще не зная, какими они будут. Геббельс оставил свою квартиру в Штеглитце и переехал к Магде. Ее великолепная квартира на Рейхсканцлерплатц со временем стала неофициальной штаб-квартирой набирающей силу нацистской партии. Гитлер чувствовал себя хорошо в атмосфере этого дома. Он приводил к Геббельсам своих адъютантов, а также Геринга, Рема или Гиммлера. Геббельс, видимо, воспринимал регулярные визиты Гитлера к нему домой как нечто большее, чем свидетельство высокого доверия. Б отличие от других партийных вождей, он не обладал особой властью. За ним не было штурмовиков, как у Рёма, или боевых товарищей с прошедшей войны, как у Геринга. Берлинский гауляйтер и главный пропагандист политически полностью зависел от Гитлера. Личный контакт между Гитлером и четой Геббельс стал еще теснее, когда после трапезы в гостинице «Kaiserhof» в январе у многих сподвижников вождя возникли проблемы с желудком. Гитлер был убежден, что речь шла о покушении, и с этого дня вплоть до переезда во дворец рейхсканцлера он питался исключительно у Геббельсов. Теперь блюда для вегетарианца готовили Магда и ее повариха. Глава 14 «Предоставить один завод Гитлеру» Гюнтер Квандт и национал-социалисты Гюнтер Квандт познакомился с Адольфом Гитлером лично за полтора года до его прихода к власти. В 1931 году фюрер усиленно искал контактов с представителями экономики. Связи с промышленниками устанавливали чаще всего Геринг, Функ и другие руководители партии. Визит же Гюнтера Квандта к Гитлеру был организован стальным магнатом Паулем Роде и банкиром Паулем Хамелем: Гюнтер Квандт работал с ними на Berlin-Karlsruher Industriewerke. Со стороны НСДАП в переговорах, состоявшихся в берлинской гостинице «Kaiserhof», кроме Гитлера приняли участие также Рудольф Гесс и эксперт по экономике Отто Вагенер. На хладнокровного Квандта личность фюрера, который был на восемь лет моложе его, не произвела никакого впечатления: «Мне он показался посредственностью». На встрече Гитлер хотел узнать от промышленников, как можно ликвидировать экономический кризис в Германии. Квандт, который видел причину бедности в перепроизводстве товаров, имел точные представления, что нужно было бы сделать. Предприниматель доложил Гитлеру, что необходимо сократить рабочий день с восьми до шести часов и, по возможности, также сократить зарплаты на четверть, пособия по безработице следует полностью отменить, а сэкономленные таким образом деньги государство должно направить на строительство дорог, школ, вокзалов и каналов, «чтобы каждый безработный смог получить те же средства, только за определенную работу». Давно известно, что экономика начинает работать, когда бурно развивается строительство. На беседу трех руководителей экономики с Гитлером было отведено 15 минут, но она продолжалась в три раза дольше, как упомянул не без гордости Квандт в своих воспоминаниях. Там он также детально описывает свои тезисы, предложенные фюреру. Однако во время денацификации в 1948 году он утверждал: «В ходе обеих бесед, которые у меня были с Гитлером, он вообще не дал мне слова». И это не единственный случай, когда Квандт отрицает свои собственные, более ранние утверждения, давая противоположные версии случившегося. Политико-экономические предложения Гюнтера Квандта вписывались в позицию Гитлера. Что же касается сокращения заработной платы, то тут у фюрера не было своего мнения: он был политиком, который искал поддержку широких масс. В то же время промышленнику нравилось многое из того, что говорил Гитлер. Как председатель Наблюдательных советов двух крупных предприятий, в прошлые десятилетия производивших серьезные объемы вооружений, Квандт не без удовольствия услышал заявление фюрера о том, что в случае его прихода к власти с безработицей нужно будет бороться не только госзаказами в области строительства, но и форсированным развитием военно-промышленного комплекса (ВПК). Гитлер заверил три Наблюдательных совета ведущих германских производителей оружия и боеприпасов, что в его программу входит «перевооружение вермахта». Германская империя к этому времени снова стала крупным производителем оружия в Европе, так как в договорах в Локарно 1925 года союзники отказались от контроля над вооружениями. Но продукция немецких оружейных заводов шла исключительно за границу, немецкого рынка не существовало, так как Версальский договор запретил Германии вооружаться. Когда Гюнтер Квандт впервые встретился с фюрером, экономический кризис приближался к своему апогею. Число безработных в империи к зиме 1932 года достигло рекордных шести миллионов. Масштабы развала устрашали. Немецкие предприятия производили лишь половину от объемов 1929 года. У молодежи не было шансов найти работу после окончания обучения. С апреля 1930 года рейхсканцлером стал Генрих Брюнинг, не имевший большинства в парламенте. Он придерживался жесткой политики экономии, стремясь сбалансировать бюджет страны, несмотря на сокращающиеся поступления, и поэтому был против того, чтобы оживить экономику дополнительными выплатами. Но Брюнинг не учел, что кризис размывал основы Веймарской республики. Нет никаких надежных свидетельств того, что думал Гюнтер Квандт о политике к началу 30-х годов. Но некоторые факты говорят о том, что у него были сомнения в полезности принятия демократических решений: ведь на его предприятиях это также было не принято. Предпринимателя Квандта сформировала империя — «действительно хорошее время», как он писал в своих воспоминаниях после Второй мировой войны. Тогда можно было без паспорта ездить во все европейские страны, налоги были низкими — всего 5 процентов от дохода, почта приходила пять раз в день даже в Притцвалк. Государство заботилось о безопасности, а во все остальное вмешивалось мало: «строительство домов и фабрик было абсолютно свободным». Его предприятия процветали, но Гюнтер Квандт не был доволен событиями в Веймарской республике. Он занимался тем, что искал и подготавливал альтернативы этой системе. Так он вступил в Общество по изучению фашизма (Gesellschaft zum Studium des Faschismus), которое основал Карл-Эдуард фон Заксен-Кобург-Гота, видевший свою задачу в том, чтобы перенести опыт итальянского фашизма в Германию, идеологически сплотив крайне правых членов Веймарской республики. Большинство членов Общества входило в Немецкую национальную народную партию. «Стальной шлем» и нацистская партия были также представлены в этом кругу. Помимо 75 промышленников и предпринимателей, включая и Гюнтера Квандта, сюда входили также Хьялмар Шахт и Фриц Тиссен. Большую фракцию составляли крупные аристократы-землевладельцы, а также несколько теоретиков-консерваторов, изучавших итальянский фашизм. 30 января 1933 года рейхспрезидент Гинденбург назначил Адольфа Гитлера рейхсканцлером. Это событие произвело сильное впечатление на Гюнтера Квандта, который посчитал целесообразным улучшить отношения с супругом своей бывшей жены. Когда Квандт только познакомился с Геббельсом 14 месяцев назад, он счел его не заслуживающим внимания. Но тогда, в ноябре 1931 года, у нацистов еще не было власти и предприниматель не думал, что они ее вскоре завоюют. Теперь обстоятельства изменились: Гитлер возглавлял правительство, а Геббельс был одним из его доверенных лиц. Через шесть дней после прихода фюрера к власти, в ближайшее воскресенье, Квандт направился с визитом к Геббельсу домой. Два таких разных человека встретились снова. Геббельс, который считал себя национал-социалистом, презирал промышленника. Он хорошо знал людей и прекрасно понимал мотивы, приведшие Квандта к нему. 5 февраля 1933 года он записал в своем дневнике: «Приходил в гости господин Квандт. Расстилался передо мною ковриком... Вот что делает власть». У главного пропагандиста нацистской партии в это время были существенные денежные затруднения, и он не знал, как будет финансировать предстоящую предвыборную борьбу. На 5 марта были назначены новые выборы, Геббельс хотел их «выиграть в полном объеме», но у него не было средств. В такой ситуации он, конечно, мог попросить денег у Квандта, но это маловероятно. Кроме того, сбор средств не входил в задачи Геббельса: за это в партии отвечали другие — Функ, Шахт, Геринг. Их усилия пополнить кассу нацистской партии оказались чрезвычайно успешными: у предпринимателей была собрана большая сумма денег. Геббельс ликовал, когда узнал о неожиданной удаче. «Этот успех снимает все денежные проблемы, — писал он 20 февраля 1933 года в своем дневнике. — Я приведу в боевую готовность весь пропагандистский аппарат, и через час заработают все ротаторы. Теперь мы развернемся в полную силу. Если не случится ничего неожиданного, можно говорить о победе на всех направлениях». До того как Геббельс сделал эту запись, в служебном помещении председателя рейхстага Германа Геринга состоялась тайная встреча Гитлера с 25 немецкими предпринимателями. Фюрер говорил о возможном противоречии демократии, авторитаризма и предпринимательства. Он уверял в опасности коммунизма, с которой можно было справиться только с помощью сильного, хорошо организованного государства. Он льстил владельцам концернов тем, что превозносил особые права отдельных крупных личностей. Под конец призвал присутствовавших оказать финансовую поддержку НСДАП. Геринг дополнил это пожелание замечанием, что пожертвования «дались бы промышленности наверняка намного легче, если бы она знала, что выборы 5 марта будут последними на ближайшие 10, а может быть, и 100 лет*. «А теперь, уважаемые господа, к кассе!» — крикнул наконец Хьялмар Шахт. Ведущие промышленные фирмы, как объявил банкир, должны перевести в ближайшие дни свою финансовую поддержку в созданный им фонд помощи выборам. Имея 43,9 процентов голосов, партия не обладала большинством в новом рейхстаге, но на выборах 5 марта 1933 года победа нацистской партии стала очевидной. Гитлер еще зависел от немецких националистов, но это уже ненадолго. Через два дня после выборов пришло пожертвование в размере 25 ООО марок на счет Национального фонда — д-ра Хьялмара Шахта (Nationale Treuhand, Dr. Hjalmar Schacht) при банке Delbrauck, Schick-ler & Co. Отправителем была фирма AFA Гюнтера Квандта. Сумма была самой маленькой из 16 взносов, которые поступили на счет начиная с 20 февраля. AEG перечислила 60 000 марок, a I. G. Farben даже 400 000 марок. Но Квандт все же не смог полностью проигнорировать Гитлера. Этот перевод и другая финансовая помощь нацистской партии не являются, однако, доказательством распространенного позже мнения, что между Гитлером и крупным капиталом существовало полное единение. Хотя были многочисленные связи между отдельными промышленниками и национал-социалистами, до захвата ими власти немецкая промышленность проявляла сдержанность. Пожертвование Квандта здесь является типичным. Многие предприниматели долгое время испытывали предубеждение против партии Гитлера с ее сильным антикапиталистическим течением. Фриц Тиссен был единственным крупным предпринимателем, который еще до прихода национал-социалистов к власти сделал на них ставку. Другие уклонялись, сколько было возможно, держась поближе к буржуазным правым партиям. Американский историк Генри А. Тернер в результате своих исследований пришел к выводу: «В событиях, которые в конце концов привели Гитлера к власти, предприниматели не играли существенной роли. Политический вес и политическое влияние, а не экономический потенциал, были решающими в становлении Третьего рей- ха». Финансовый поток, который поддерживал восхождение Гитлера, шел от сотен тысяч членов партии. В сравнении с этим потоком пожертвования промышленников выглядели более чем скромно. «Теория о тесном союзе между Гитлером и крупным капиталом не может объяснить, почему миллионы, пожертвованные избирателями, так долго перевешивали миллионы, поступавшие от промышленности», — заметил Йоахим Фест. Поведение Гюнтера Квандта — классический пример той тактики, которой придерживались промышленники в это время. В начале 1930-х годов он внимательно присматривался ко всем политическим событиям. Не подвергая себя опасности, предприниматель тщательно следил за тем, чтобы происходившее не вредило ему. Квандт не выдвигался вперед, но и старался не отставать, предпочитая золотую середину. Он делал только то, что сулило ему и его бизнесу наибольшую пользу. Как часто случалось в его жизни, он был оппортунистом. 1 мая 1933 года был особым днем. Впервые День национального труда отмечался как законный праздник Германии. Солнце светило, это была «настоящая погода Гитлера», как писал Геббельс. Министр пропаганды подготовил праздник самым скрупулезным образом. Запланировано было ни больше ни меньше как «массовое мероприятие, каких мир еще не видывал. Весь народ должен объединиться в едином порыве». Утром в городском саду маршировали берлинские школьники. На Унтер-ден-Линден 35-летний Йозеф Геббельс, полгода прослуживший рейхсминистром народного образования и пропаганды, выступил с речью перед детьми. Когда он закончил, проехала открытая машина, в которой рядом сидели рейхсканцлер Гитлер и рейхспрезидент Гинден-бург. Одиннадцати летнему Гаральду Квандту было позволено преподнести букет цветов рейхспрезиденту. «Он был очень горд и счастлив», — записал не менее растроганный отчим. Вечером сотни тысяч берлинцев собрались на Темпельхоферфельд. Архитектор Альберт Шпеер распорядился соорудить внушительную трибуну. В обрамлении огромных знамен со свастикой, в огнях прожекторов Гитлер говорил патетические слова о труде. «Труд объединяет сейчас всех хороших немцев, — размышлял Геббельс в своем дневнике. — Нация снова обрела смысл. Теперь мы хотим работать, а не отчаиваться. Речь идет о Германии, о ее будущем и о будущем ее детей. Люди охвачены горячим воодушевлением. Мощно звучит гимн „Хорст Вессель" в высоком вечернем небе. Волны эфира разносят голоса полутора миллионов людей, которые собрались здесь, в Берлине, на Темпельхоферфельд, по всей Германии, по городам и селам, и все присоединяются к ним. Рабочие Рура, кораблестроители Гамбурга, лесорубы Верхней Баварии и крестьяне на Мазуренских озерах. Здесь никто не может чувствовать себя одиноким, здесь мы все вместе. Это не просто фраза: мы стали народом братьев». В этот памятный день, 1 мая 1933 года, промышленник Гюнтер Квандт вступил в нацистскую партию, получив членский билет № 2 636 406. Это произошло незадолго до того, как Гитлер с 1 мая ввел временное ограничение на прием в партию. Фюрер боялся «обуржуазивания» старого боевого содружества. За три месяца, предшествовавших майскому празднику, в нацистскую партию вступило около 1,5 миллиона немцев, и 850 тысяч старых членов партии составляли уже меньшинство. В отличие от других предпринимателей Гюнтер Квандт поторопился: промышленник Фридрих Флик решился на этот шаг лишь спустя четыре года. В своих воспоминаниях, написанных после войны, Квандт умолчал о своем членстве в нацистской партии. Напротив, он все время повторял, что нацисты произвели на него «отталкивающее впечатление». Лишь в ходе денацификации он вынужден был высказаться о причинах своего вступления в партию в год прихода Гитлера к власти. Обман был бессмысленным, так как союзники располагали картотекой членов нацистской партии, и Квандт утверждал, что причиной его вступления в партию был личный нажим со стороны Йозефа Геббельса. Якобы весной 1933 года министр пропаганды пригрозил, что заберет у него сына Гаральда, если он не вступит в нацистскую партию. После свадьбы его бывшей жены с Геббельсом младший сын Квандта Гаральд вернулся в дом отца, как было предусмотрено договором о разводе. А в апреле 1933 года Геббельс вызвал Квандта к себе и сказал: «Если вы не вступите в партию, то не сможете дальше воспитывать своего сына, так как он является также сыном жены министра». Так ли все было на самом деле, сказать трудно. В дневниках Геббельса нет никаких сведений о таком разговоре, хотя записи министра этого периода сохранились в варианте, не содержащем указания на личную жизнь. Однако обстоятельства заставляют сомневаться в правдивости этого эпизода. 22 марта Геббельс въехал в свое рабочее помещение в перестроенном Шинкелем Леопольд-пале и весь апрель 1933 года был очень занят. Министр разрабатывал план бойкота немецких магазинов, а также сценарий «Дня Потсдама» с Гинденбургом и Гитлером. Он выступил по радио с речью ко дню рождения Гитлера, принимал многочисленных иностранных гостей, ездил в Оберзальцберг, провел прием в своем родном городе Рейдте и работал целыми днями над планом проведения 1 мая. При такой загруженности трудно себе представить, что Геббельс нашел время лично принудить Гюнтера Квандта к вступлению в партию. Более того, представляется маловероятным, что он вообще думал об этом: в его глазах такие члены партии способствовали ее обуржуазиванию. Гюнтер Квандт был, вероятно, заранее «проинформирован о довольно грубых негативных сторонах режима». В своих воспоминаниях промышленник упоминает, что 3 мая 1933 года он был схвачен и лишен свободы на четыре месяца, из чего следует, что речь шла о попытке целенаправленного запугивания. Он писал: «Причин моего ареста мне так и не объяс- нили». Позже перед судом Квандт высказал предположение, что это было делом рук Геббельса. Рассказы Гюнтера Квандта о его аресте противоречивы и неполны. Однако доказано, что он действительно был брошен в тюрьму вскоре по-еле прихода к власти национал-социалистов. Об этом есть записи в дневнике Йозефа Геббельса в начале мая 1933 года: «Гюнтер Квандт арестован. Почему? Дело власти». Реакция Геббельса примечательна. Хотя он терпеть не мог промышленника, чего не скрывал, он вступился за него перед Гитлером: «Нехорошо, что не оставляют в покое экономику — Геринг должен разобраться с делом Квандта. Мне жаль не его, а только дорогого Гаральда. Смута должна скоро закончиться, иначе мы потеряем контроль». Итак, Гюнтер Квандт был арестован вовсе не из-за личной вражды с Геббельсом. Случившееся типично для крупного политического переворота, который произошел в те дни в Германии. Национал-социалисты получили неограниченную власть. При этом многие приверженцы партии были без работы, а огромное их большинство не достигло желаемого общественного положения. Все эти люди считали себя обойденными и хотели теперь, когда изменилась политическая ситуация, поживиться добычей. Они жаждали вознаграждения за свою борьбу, но лишь небольшая часть членов НСДАП осела в парламентах, ратушах и управлениях. «Теперь оставшиеся не у дел, опираясь на антикапиталистические настроения прошлых лет, ринулись на обширное и очень перспективное поле торговли и промышленности, — описывает Йоахим Фест события этого времени. Заслуженные борцы хотели стать директорами, председателями палат, Наблюдательных советов или просто участниками событий, используя силу или насилие». Жертвой такого стремления стал и Гюнтер Квандт. На фирме, которой он управлял 10 лет, произошло восстание против Квандта как крупного акционера. Зачинщики находились в управлении фирмой. После того как полиция запретила Квандту заходить в помещения AFA, жадные до власти члены нацистской партии стали подстрекать сотрудников фирмы выступить против председателя Наблюдательного совета. Молодые сотрудники АГА в формах штурмовиков взяли в осаду даже центральный офис на Асканишерплатц. Личная секретарша Квандта Ингрид Вёлленштайн вспоминала позже об этом мятеже: «Так как инициатором ареста был член правления, член нацистской партии Штамер, который хотел сместить господина Квандта с его поста на аккумуляторном заводе и присвоить фирму, выяснилось, что анонимный донос был лишь поводом, и бравые нацисты попытались с помощью этого партийно-политического преследования господина Квандта добиться собственных выгод». В противоположность утверждению Квандта причины его ареста очень хорошо сформулированы в заявлении Вёлленштайн, которое было представлено защитой Квандта на процессе денацификации после войны: «Мы спокойно разрабатывали защиту обвиняемого и представили все подтверждающие документы. Нападки были настолько беспочвенными, что защита одержала полную победу. Обвинение было снято. Но тем не менее д-р Квандт продолжал оставаться в заключении. Ему также было запрещено входить в офисы и на предприятия. Лишь через четыре месяца его освободили». Позже Гюнтер Квандт попытался создать впечатление, что четыре месяца тюремного заключения дают ему право считаться пострадавшим от нацистского режима. Однако запись от 14 июня 1933 года в дневнике Геббельса свидетельствует, что тогда Квандт провел в тюрьме только шесть недель. «Приказ об аресте Гюнтера Квандта. Освобожден за 4 миллиона. Так обстоят дела. Я никоим образом не вмешиваюсь. Если он отступился, то должен быть наказан». Гюнтер Квандт был членом той германской элиты в экономике, военных кругах и государственном управлении, которая в 30-е годы одобрила и поддержала гитлеровскую политику вооружения и подготовки к войне. Сначала, вероятно, руководящие круги делали это, полагая, что речь идет только о пересмотре обидного для Германии порядка, сложившегося после подписания Версальского договора. Но можно говорить, вероятно, о приукрашивании ситуации задним числом. Квандт писал в своих воспоминаниях: «То, что мы получали сильный вермахт, я приветствовал, полагая, что только с его помощью можно будет обуздать господствовавший произвол партии». Подобная аргументация преподносит производство оружия как первый акт восстания против нацистского режима. Чтобы понять, как относился Гюнтер Квандт к национал-социалистам в действительности, имеет смысл рассмотреть вопрос о том, какие профессиональные интересы были у промышленника в это время. Нужно учитывать то, что на действия Квандта оказывал влияние скорее холодный расчет, чем мировоззренческие убеждения. Квандт не был человеком, который думал категориями национального возрождения. Его бизнес был ему дороже, чем вся страна. У него отсутствовало политическое тщеславие. Он концентрировался полностью на экспансии своей империи. В центре его промышленной группы тогда находилась фирма AFA: производитель аккумуляторов с заводами в Берлине и Хагене, она успешно пережила экономический кризис. Фирма получала большие прибыли от развития автомобилестроения, поэтому политика новых властителей была ей на руку. С самого начала Третьего рейха Гитлер пропагандировал автомобили. Через несколько дней после захвата власти на международной выставке автомобилей и мотоциклов рейхсканцлер заявил о строительстве новых дорог и снижении налогов на автомашины, и уже с 1 апреля 1933 года он освобождал от них все новые марки. Количество новых автомобилей резко возросло. Форсированно шло строительство Середина 30-х годов. Гюнтер Квандт перед въездом на калийную шахту Wintershall AG. Он был одним из крупнейших представителей германской экономики. дорог, начавшееся еще в августе 1932 года с торжественного открытия трассы между Кёльном и Бонном. Для автомобильной промышленности и ее поставщиков наступил золотой век. В докладе фирмы Daimler-Benz за 1935 год говорится: «Благодаря личной инициативе нашего фюрера и рейхсканцлера эта отрасль экономики не только была спасена от краха, она стала сегодня локомотивом всего нашего хозяйства». Квандт, вероятно, придерживался такого же мнения. AFA была одной из немногих фирм Третьего рейха, которые быстро наращивали свой экспорт. Это шло на пользу не только ей самой: концерн Квандта добывал режиму остро необходимые валютные поступления. Бизнесмен поддерживал свои международные контакты и после захвата власти нацистами. Уже с 1932 года он вел регулярные переговоры с представителями британской аккумуляторной промышленности. Квандт был готов передать ставшие нерентабельными заводы фирмы AFA в Великобритании англичанам и, кроме того, оставить весь рынок Британской империи своему конкуренту. Со своей стороны, английский партнер должен был взять на себя обязательство предоставить весь европейский рынок фирме AFA. Заметки о путешествиях и личные письма подтверждают, что Гюнтер Квандт — не ограниченный национал-социалист. Наоборот, создается впечатление, что он был открытым человеком с разнообразными интересами: любил природу и архитектуру, во время своих поездок по миру живо интересовался жизнью и экономикой других стран. В своих путевых заметках он предстает человеком, который увлечен культурой и ментальностью других народов. «Немногие „неверующие14 смогут рассказать о себе, что они присутствовали на мусульманской службе», — писал Квандт с гордостью в 1931 году из Зарната. В письме из Японии он попытался объяснить сущность страны и ее людей: «Японцы — это народ с богатой и древней культурой. Правда, она строго религиозна и стиснута синтоизмом и верой в Будду, видит в своем императоре Бога собственной персоной». Биограф Геббельса Курт Рисс в своей книге дал промышленнику Квандту такую характеристику: «Он реакционер и отчасти антисемит. Но ничего не имеет против евреев, у которых достаточно денег». Однако сам Рис, немецкий еврей, который эмигрировал в США, Квандта лично не знал. Секретарь предпринимателя Ингрид Вёлленштайн позже сказала на суде: «Еврейские господа и дамы, которые в течение многих лет бывали в нашем доме, приходили к нам также и после 1933 года». Многие из этих гонимых после войны благодарили хозяина за поддержку и помощь во времена Третьего рейха. Для промышленника с международными связями Гюнтера Квандта политика Гитлера, ориентированная на закрытость и автаркию*, была досадным ограничением его предпринимательских возможностей. Во время мирового экономического кризиса Германия стала ведущей торговой державой мира. Фирмы, подобные AFA, с их разветвленной сетью филиалов совершали за границей выгодные сделки. Германская политика ухудшила отношения с правительствами стран, где немецкая промышленность имела рынки сбыта, и поэтому шла вразрез с интересами предпринимателей. За это ограничение своей экономической активности предприниматель и крупный акционер Квандт получил, однако, щедрую компенсацию — форсированное производство вооружений. «Приход к власти национал-социализма принес фирме стремительный подъем производства основной и вспомогательной продукции, — читаем мы в юбилейном адресе германских заводов, производящих оружие и боеприпасы, их Наблюдательный совет возглавлял тогда Гюнтер Квандт. — Перелом, который передал руль империи из рук безвольных, беспомощных и безыдейных людей в уверенные руки избранного судьбой фюрера, означал то, чего многие тогда еще не понимали, а именно: не только внутреннюю, но и внешнюю стабильность империи. Тем самым у германской промышленности появились новая жизнь, новая созидательная деятельность, большие задачи, а также богатый успех, а у немецкого рабочего — снова работа и хлеб. Вскоре после захвата власти национал-социализмом начался невиданный в истории подъем находящейся в упадке империи. Он вдохнул новую жизнь и в германскую оружейную промышленность». Уже в 1934 году DWM под наблюдением Квандта снова стала изготав-лять боеприпасы для пехоты. Подготовку к этому фирма предприняла еще до захвата власти. Еще до 1933 года инженеры начали реконструировать и обновлять утерянные после переворота 1918 года чертежи для изготовления артиллерийских гильз. В Карлсруэ ко времени господства нацистов уже снова были построены станки, производящие боеприпасы для пехоты, что не было запрещено Версальским договором. Сотрудникам DWM удалось, кроме того, выкупить большую часть станков, производящих боеприпасы, списанных в утиль в 1919 и 1920 годах. Станки были отремонтированы в Карлсруэ, переправлены в Берлин и установлены там на заводе. С приходом к власти национал-социалистов берлинский завод DWM начал возрождаться. В 1930 году предприятие было практически остановлено, а цеха частично сдавались в аренду иностранным фирмам, например General Motors. Теперь весь завод был разделен на три примерно равные части. В одной в 1934 году начали работу подразделения Mauser-Werke, в другой — также относящиеся к концерну цеха Daurener Metallwerke, а в третьей обосновалась сама фирма DWM. Когда вермахт дал первые крупные заказы на боеприпасы, DWM в Берлине, Карлсруэ и на заводе в Гретцингене сразу смогла начать массовое производство патронов. Также возобновилось остановленное в 1919 году производство стволов орудий. На всех заводах в 30-е годы обновился парк станков. Частично это осуществлялось за счет продукции машиностроительного отдела в Карлсруэ, входящего в концерн. Производство боеприпасов приняло вскоре такие масштабы, что руководство DWM решило закупать также станки других производителей. Государственная политика вооружения оживила и давно находившийся в запустении завод DWM в Гретцингене, которому в течение всех 20 лет так и не удалось производить рентабельную мирную продукцию. Теперь там снова могли выпускаться капсюли и «заряжаться» изготавливавшиеся в Карлсруэ части патронов. В каком темпе в Третьем рейхе концерн превратился в производителя вооружений, можно понять по изменению названия фирмы. Уже 29 июня 1933 года к введенному 11 лет назад названию Berlin-Karlsruher Industriewerke AG было добавлено «vormals Deutsche Waffen- und Munitionsfabri-ken» («ранее оружейные заводы и заводы боеприпасов»). Тем самым концерн сообщал также и внешним рынкам о своем многолетнем опыте в производстве военной продукции. Ровно через три года, летом 1936-го, фирма официально взяла свое старое название и таким образом документально подтвердила преемственность по отношению к предприятию, производившему вооружение. Тем временем в Германии опять ввели всеобщую воинскую повинность. В противоположность тому, что будет сказано Гюнтером Квандтом после Второй мировой войны, в 1939 году он гордился тем, что новый подъем концерна, сделавший его ключевым предприятием по производству вооружений, был запланирован еще до прихода нацистов к власти. В предисловии к юбилейному адресу промышленник писал: «В период спада потребовалось немало усилий, чтобы сохранить в прежнем объеме духовные, экономические и финансовые мощности. Но благодаря этому в момент захвата власти они смогли предоставить фюреру один завод, где можно было сразу возобновить производство военной техники в необходимом объеме». Квандт превозносил «нашего фюрера» и его «несгибаемую волю, с которой он проводил оздоровление немецкой нации, повышая ее значимость в мире». Режим отблагодарил его за это. В 1939 году улица Гартенштрассе в Карлсруэ была переименована в Гюнтер-Квандт-штрассе. Накануне Второй мировой войны непосредственные заказчики фирмы DWM были очень довольны успехами своего поставщика. «DWM снова заняла то место, которое соответствует ее славному прошлому», — засвидетельствовал в приветственном слове заведующий отделом вооружений фирмы Квандта. Гюнтер Квандт не ограничился тем, что возродил заводы по производству боеприпасов, входившие в концерн. В конце 1933 года он решил построить еще один завод, на котором можно было бы выпускать специализированные боеприпасы. Местом строительства был выбран Любек, где в 1934 году фирмы DWM приобрели участок с собственной гаванью и подведенной железной дорогой. Строительные работы начались через два года. Таким образом, концерн не просто основал еще одно предприятие наряду с существующими, он стремился теперь к ведущей технологической роли в немецкой военной экономике. В Любеке ввозимая боевая техника должна была усовершенствоваться, а также предполагалось разрабатывать новые виды средств уничтожения. При его планировании правление руководствовалось тем, «что предприятие, имеющее размеры DWM, только в том случае сможет надолго утвердиться на передовых рубежах, если у него будет собственная исследовательская база для разработки новых направлений деятельности и новых высокопродуктивных моделей». Раньше фирмы DWM должны были испытывать действие своих боеприпасов на многих полигонах. Теперь в Любеке было сооружено стрельбище длиной до 1900 метров. Возникло громадное исследовательское учреждение с лабораториями и опытными мастерскими. В DWM появился также математический отдел, который должен был решать теоретические задачи изготовления боеприпасов. Исследователи и техники оп- равдали ожидания, возлагавшиеся на них: перед началом войны 1939 года концерн подвел положительный итог своих усилий по развитию предприятия. Согласно хронике фирмы, «за несколько лет удалось не только закрыть брешь, возникшую из-за того, что по Версальскому договору страна в течение 15 лет не могла развивать индустрию вооружений, но и выдвинуться на ведущие позиции». Концерн вооружений Гюнтера Квандта не просто восстановил за годы, предшествовавшие Второй мировой войне, собственные производственные мощности и создал новое крупное предприятие, он быстро научился извлекать выгоду из привилегированного положения арийской расы. В 1936 году акции Maschinenfabrik Henry Pels & Co. AG были присвоены рейхом как еврейская собственность. В следующем году это предприятие было присоединено к DWM. Глава 15 «Перевоспитать душу ребенка» Юность Гаральда Квандта в Третьем рейхе О своей первой встрече с маленьким Гаральдом Квандтом Йозеф Геббельс, нацистский гауляйтер Берлина, писал в дневнике 15 марта 1931 года: «Во второй половине дня приходила Магда со своим сыном Гаральдом. Ему девять лет, и он очень милый мальчик. Блондин и немного дерзок. Но я это очень люблю». Когда Геббельс писал эти строки, он был уже в течение четырех недель в любовных отношениях с Магдой Квандт. Он сразу почувствовал симпатию к милому ребенку, которого мать взяла после развода с Гюнтером Квандтом в свою новую квартиру на Рейхсканцлерплатц. Гаральд не был для Геббельса неприятной нагрузкой к возлюбленной. Функционер нацистской партии сразу завладел мальчиком. Прошло лишь три месяца и Геббельс заявил о своих претензиях на роль отца. 14 июня 1931 года после беседы с Магдой он сделал запись в своем дневнике: «Ее сын Гаральд теперь пройдет мою школу. Я сделаю из него дельного человека*. Как и его мать, маленький Гаральд Квандт скоро стал предметом партийно-политических споров. В начале 1930-х годов внутри нацистской партии бушевали споры о направлении дальнейшего развития. Геббельсу противостояло множество оппонентов, которые поначалу одержали над ним победу. Особенно большое число противников у него было среди штурмовиков, считавших главу службы пропаганды бонзой, который предал коричневую революцию. В противоположность другим национал-социалистам Геббельс внял убеждениям Гитлера, уверенного, что курс последовательной легальности быстрее и надежнее приведет партию к власти. И после того как фюрер перетянул его на свою сторону, услужливый Геббельс положил все силы на то, чтобы нейтрализовать в коричневом движении тех, кто мешал этой политике своим радикализмом. При этом он пытался высмеять и лишить власти могущественного шефа штурмовиков Эрнста Рёма, выбрав главной мишенью его гомосексуальность, которая к этому времени стала горячей темой и для прессы левой ориентации. Противники же Геббельса внутри партии активно муссировали не в его пользу проблему отношений гауляйтера с Магдой Квандт. В рядах штурмовиков, где было много выходцев из простонародья, связь ведущего политика нацистской партии с бездельницей из кругов крупной буржуазии представлялась символом предательства идеи национал-социалистической революции. И в ответ на то, что Геббельс распространял шутки о гомосексуальности Рёма, шеф штурмовиков и его окружение распускали слухи, будто гауляйтер в действительности интересуется не Магдой Квандт, а ее малолетним сыном. У Йозефа Геббельса не было никаких склонностей к нетрадиционной сексуальной ориентации. Кроме того, после их свадьбы с Магдой Квандт в декабре 1931 года ее сын должен был обязательно вернуться в дом отца, что было зафиксировано в 1929 году в договоре, заключенном при разводе Магды с ее бывшим мужем. Гаральд Квандт присутствовал на свадьбе матери. Благоговейно и со строгим лицом шел он рядом с улыбающимися молодоженами сквозь строй национал-социалистов, которые выбрасывали руку в гитлеровском приветствии. Мальчик был одет в своего рода униформу штурмовиков коричневого цвета и высокие сапоги. Левую руку он по-солдатски положил на застежку ремня. Но таким бравым, каким он предстает на свадебных фотографиях Геббельсов, Гаральд Квандт не был. Это был довольно чувствительный ребенок, который иногда плакал в кино от переживаний. Один из его школьных товарищей позже вспоминал о нем так: «Гаральд был симпатичным, почти по-девичьи нежным мальчиком с длинными светлыми волосами и большими голубыми глазами. Он был слишком хорошенький для ученика шестого класса. На уроке физкультуры он висел на перекладине красный, как рак, и не мог подтянуться ни разу. Все ухмылялись». После бракосочетания Магда с тяжелым сердцем отдала сына бывшему мужу. Но дом Гюнтера Квандта на Франкеналлее находился недалеко от ее собственной квартиры, где они жили в то время с Геббельсом, и она могла часто видеть ребенка. Со своей стороны Квандт не возражал, чтобы Рождество 1932 года Гаральд встретил в доме Геббельсов. Когда мальчик оказался в сочельник у Геббельсов, матери не было дома: накануне Магду увезли с тяжелыми болями в больницу. Гаральд расплакался, когда отчим ему об этом сказал. Обычно жестокий Геббельс проявил сочувствие. «У бедного мальчика не будет теперь настоящего Рождества», — писал он в своем дневнике. Поэтому Геббельс постарался, чтобы пасынок интересно провел праздничные дни: он взял его с собой в кино, а вечером повел одиннадцатилетнего мальчика на оперу «Meister-singer». В своем дневнике он записал: «У Гаральда постоянно мечтательный вид. Он такой милый, умный ребенок. Совсем как его мать». Самым большим развлечением, которое Геббельс мог организовать для маленького Гаральда, было посещение Гитлера в Берхтесгадене. Во время телефонного разговора в праздничные дни Гитлер пригласил Геббельса приехать после Рождества в Бергхоф и сказал, что своего маленького друга он может спокойно взять с собой. Геббельс записал перед отъездом: «Мы оба очень рады». Гауляйтер обожествлял Гитлера уже много лет, его жена также таяла при виде фюрера, и оба заразили этим чувством мальчика. На Оберзальцберге в новый 1933 год были в гостях также другие известные деятели нацистской партии, в том числе и Роберт Лей — нацистский гауляйтер в Рейнланде. Его сопровождало некое лицо, сообщившее Гитлеру, что с шефом нацистской партии в доме кёльнского банкира Курта фон Шрёдера хотел бы встретиться Франц фон Папен. У фон Папе-на в это время были тайные планы, для осуществления которых фюрер был ему нужен. В свою бытность рейхсканцлером он держался в правительстве особняком от Гитлера, однако теперь политик, которого Гинден-бург сместил в пользу генерала Курта фон Шлейхера, хотел снова прийти к власти — с помощью Гитлера. И тот, будучи умным тактиком, ситуацию понял. Так встреча между Гитлером и фон Папеном, состоявшаяся 4 января 1933 года, стала важным этапом на пути национал-социалистов к абсолютному господству. Напрасно рейхсканцлер Шлейхер предпринимал новые попытки расколоть НСДАП, стремясь привлечь социалистически ориентированного Грегора Штрассера на свою сторону. Штрассер, жизнерадостный баварец, не смог выдержать давления, которое на него оказывал Гитлер. Вместо того чтобы стать вице-канцлером при Шлейхере, что было ему предложено, он в декабре 1932 года сложил с себя все партийные должности. В этой ситуации Штрассер так описывал друзьям мрачную картину будущего: «Теперь Германия находится в руках бывшего офицера, прирожденного обманщика и извращенца из Австрии* — под которым подразумевался шеф штурмовиков Эрнст Рём — «и косолапого. И поверьте мне: последний — хуже всех. Это сатана в человеческом обличье». 30 января 1933 года Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером, фон Папен стал вице-канцлером. Он и другие думали, что смогут обуздать национал-социалистов, взяв их под контроль. В кабинете было только два члена НСДАП: Вильгельм Фрик и Герман Геринг. Шеф пропаганды Геббельс не вошел в состав правительства и был этим очень разочарован. «Меня оттирают», — жаловался он в своем дневнике. Однако он получил от Гитлера обещания на будущее и с новыми силами погрузился в подготовку кампании по выборам в рейхстаг 5 марта 1933 года. Но и без министерского поста Геббельс, конечно, относился к правящей верхушке в уходящей Веймарской республике. Он был теперь в Берлине политической звездой. Гаральд воочию ощутил, как его отчима чествовали повсюду в городе. Однажды Геббельс взял с собой в кино жену Адольф Гитлер приветствует свою сестру Паулу, Магду Геббельс и ее сына Гаральда Квандта в аэропорту Темпельхоф. и мальчика. Перед началом фильма «Morgenrot» («Утренняя заря») публика бурно аплодировала функционеру нацистской партии. «Бурные овации в мою честь, — записал Геббельс ночью в дневник. — Гаральд ликует. Магда счастлива». 14 марта 1933 года Йозеф Геббельс был назначен рейхсминистром народного просвещения и пропаганды и в этом качестве отныне способствовал тому, чтобы создать в Германии тоталитарный режим. Он запретил социал-демократическую и коммунистическую прессу, а остальную подмял под себя. Подчинил себе радио, которое считал «духовным оружием тотального государства», и принудил всех писателей, редакторов, певцов и музыкантов войти в Reichskulturkammer (Палата по культуре рейха). Он поставил «промывку мозгов» соотечественников на широкую ногу, чтобы добиться от них полной лояльности. Геббельс не стеснялся относиться к пасынку на людях так, как будто это был его собственный сын. Он использовал мальчика в своих целях всегда, когда представлялась такая возможность. Поэтому Гаральд Квандт, конечно же, присутствовал в апреле 1933 года на церемонии, где Геббельс был провозглашен почетным гражданином своего родного города Рейдта, и ему оказывали честь во время факельного шествия. А во время майского праздника милому мальчику с зачесанными на пробор светлыми волосами было дозволено преподнести букет роз рейхспрезиденту Гин-денбургу. «Старику», как Геббельс называл Гинденбурга в своем дневнике, так понравился маленький Гаральд, что на следующий день он попросил отправить ему велосипед. Гитлер в те годы также регулярно дарил мальчику подарки к Рождеству. Магда Геббельс стала своеобразной визитной карточкой Третьего рейха. В День матери она выступала по радио, где, в частности, заявила, что «немецкая мать» стала в последнее время «пламенной сторонницей и фанатичным борцом» за дело Адольфа Гитлера. К ней самой это действительно относилось напрямую. Магда Геббельс всегда хотела играть роль первой леди. Казалось, она предназначена для этого. «Блондинка с голубыми глазами, супруга министра пропаганды прекрасно подходила на роль представительницы национал-социалистической Германии. Она соответствовала пропагандистскому клише „современной немецкой жен-щины“», — писал биограф Геббельса Ральф Георг Ройт. За границей общительная Магда, обладавшая хорошими знаниями языков, также хорошо смотрелась. Во время визита с Геббельсом в Италию в конце мая 1933 года она зарекомендовала себя как независимо держащаяся жена рейхсминистра. «Большой прием, — записал Геббельс о государственном визите в Рим. — Муссолини ведет Магду. Она делает свое дело великолепно. Он сияет. С обожанием смотрит на мою жену». С кем бы элегантная дама ни знакомилась на дипломатическом паркете, она знала, как привлечь его на свою сторону. «Магда завоевывает сердца», — регулярно записывает в это время Геббельс в дневник свой комментарий. К немногим важным персонам, оставшимся равнодушными к обаянию Магды Геббельс, относился посол Франции в Берлине. «Я никогда не видел таких ледяных глаз у женщины», — сказал Андре Фран-суа-Понсе в 1932 году одной американской журналистке. Йозеф Геббельс упивался своей властью, и ничто не мешало ему использовать ее в личных целях. Благодаря диктатуре в Германии многое изменилось, в том числе и отношение Геббельса к своему пасынку. Близость к Гитлеру и министерский пост дали отчиму неограниченную власть над Гаральдом. И он этим хладнокровно пользовался. Когда мальчик с разрешения Гюнтера Квандта проводил пасхальные каникулы 1934 года у Геббельсов, супруги, недолго думая, решили не возвращать ребенка родному отцу. По этому вопросу произошла короткая, но ожесточенная борьба между министром и промышленником. Получив письмо, в котором его разведенная жена сообщала об их решении, Гюнтер Квандт разбушевался. Особенно возмутило руководителя концерна ликование, с которым Маг- да сообщала, что ее муж и она теперь обладают такой властью, что могут делать все, что хотят. Однажды, летом 1932 года, когда Геббельсы уже пытались удержать Гаральда у себя вопреки договору, заключенному при разводе, пригрозив прокурором, Квандт получил сына обратно. Весной 1934 года могущественный владелец концерна также не захотел подчиниться воле бывшей жены и ее мужа. Он поручил адвокату осуществить выдачу мальчика судебным порядком. Но суд, куда юрист подал жалобу, отказался принять заявление, направленное против министра Геббельса. Тогда адвокат Квандта посетил Геббельса в министерстве, чтобы договориться о возвращении Гаральда Квандта по-хорошему. Напрасно. Следствием визита стало лишь то, что юрист потерял свою должность в союзе адвокатов. Геббельс не шел ни на какие компромиссы. Если Гюнтер Квандт не хотел неприятностей, ему следовало смириться. Двенадцатилетний Гаральд сначала ничего не знал об этих спорах. «Когда я после пасхальных каникул 1934 года не вернулся к отцу, мать объяснила мне, что Геббельс договорился с ним о том, что я останусь здесь», — вспоминал он позже об этом эпизоде. Мальчик был очень привязан к матери и восхищался отчимом, всесильным и известным министром, но его контакт с отцом полностью тоже не прерывался. Один-два раза в месяц ребенок мог его навещать. Мать знала об этом и не возражала. Однако отношения между матерью и сыном с течением времени менялись. С появлением детей, рожденных в браке с Геббельсом, Магда стала предъявлять меньше претензий на старшего сына. 1 сентября 1932 года родилась первая дочь супругов Геббельс, которую назвали Хельгой. По примеру сыновей Гюнтера Квандта чета Геббельс первую дочь также назвала именем, начинающимся с буквы X2. Имена остальных пятерых детей Геббельсов, родившихся после Хельги, подбирались по тому же принципу. Здесь, возможно, речь идет о продолжении семейной традиции Квандта, которой придерживалась Магда. Есть, правда, и другая версия, что дети были названы в честь Гитлера (по-немецки «Hitler»). Супруга министра пропаганды Магда Геббельс умело сочетала женское обаяние с радостью материнства. Уже 15 апреля 1934 года родилась вторая дочь, Хильде. Еще через полтора года Магда Геббельс родила первого сына в супружестве с Геббельсом — долгожданного продолжателя рода. Министр пропаганды был восхищен. «Я мог все разбить от радости. Мальчик! — писал Геббельс 2 октября 1935 года в своем дневнике. — Сын! Большая вечная жизнь!» Первого сына супруги назвали Гельмутом — так же, как старшего сына Гюнтера Квандта, который умер в 1927 году в Париже и к которому была так привязана Магда. По мере того как росла ее собственная семья, Магда Геббельс все больше претендовала на роль матери всей страны. Вскоре ей понадобилась секретарша, чтобы отвечать на письма, поступавшие в большом количестве. Немецкие женщины, испытывавшие нужду, писали супруге министра о своих проблемах. Магда Геббельс участвовала также в отборе кандидатур на награждение «Материнским крестом» и могла отклонить какую-либо претендентку, если обстоятельства ее жизни или происхождение не соответствовали национал-социалистическому идеалу. Хотя Гаральд Квандт рос в доме двух фанатичных приверженцев национал-социализма, его нацистская карьера в юнгфольке и гитлерюген-де была совсем не простой. В 10 лет мальчик присоединился к молодежному движению и вступил в Союз немецких скаутов. Это было еще до захвата власти. Весной 1934 года этот союз вошел в состав гитлерюгенда, и у Гаральда вскоре пропал интерес. Пасынок Геббельса ходил время от времени на службу, как это теперь называлось, но у него не было членского билета: он не был занесен в списки членов. И поэтому в процессе реорганизации того подразделения гитлерюгенда, куда входил Гаральд, о нем просто забыли. «Когда осенью 1934 года я снова хотел как-то раз пойти на службу, то увидел, что меня нет в списках, — вспоминал он позже. — Тогда меня это сильно задело, так как я подумал о возможных последствиях». Своей верной курсу матери мальчик ничего об этом не сказал. Вместо этого Гаральд попытался присоединиться к марине-гитлер-югенду. Весной 1935 года его приняли на испытательный срок: эта дата стояла также на временном членском билете, который он получил в следующем году. Если бы Гаральд, как это тогда было возможно, стал членом «Freischar Junge Nation» с 1931 года ко времени пребывания в гит-лерюгенде, то он таким образом стал бы «старым борцом» в нацистской молодежной организации. Однако к коричневому гитлерюгенду Гаральд интереса не проявлял, и потому теперь пасынок Геббельса имел позорное пятно сравнительно позднего вступления в молодежную нацистскую организацию. Геббельс помогал Гаральду продвинуться в рядах нацистской молодежи. Он вмешивался также, если его что-либо не устраивало. Летом 1936 года он, например, навестил своего пасынка в лагере гитлерюгенда в Карлсхагене. «Мальчики великолепные, но лагерь в не очень хорошем состоянии, — записал он потом. — Я расспросил Гаральда, и он рассказал, что в лагере плохая еда, жестокое обращение, цензура почты. После этого я отчитал Аксмана, который был очень удивлен и обещает мне скорейшим образом устранить недостатки. Я за этим прослежу». Вмешательством отчима, вероятно, можно объяснить также и то, что Гаральд Квандт получил от своего гитлерюгенд-гебитсфюрера Артура Аксмана два бланка заявления для заполнения. Речь шла о том, что пасынок Геббельса должен был получить золотой значок гитлерюгенда и традиционные нарукавные нашивки. Мальчику это не нравилось. Он считал, что не заслужил такой награды: «Это несправедливое предпочтение по отношению к другим, действительно старым борцам, меня так рассердило, что я разорвал оба бланка и с пометкой „Обманом не занимаюсь! Гаральд Квандт" и вернул их обратно». Немного позже ему все-таки выдали традиционную нарукавную нашивку — и Гаральд носил ее, но лишь «ради матери». Как и миллионы его ровесников, Гаральд Квандт ощутил на себе, как менялся гитлерюгенд в годы Третьего рейха. Поначалу там все обстояло почти так же, как в других группах молодежного движения, участники которых устраивали вечера, путешествовали, играли и собирались у костра. Но со временем гитлерюгенд все чаще использовался в государственных целях. Эта организация потеряла свою притягательную силу в качестве молодежного движения и стала приобретать бюрократические черты. Принуждение и муштра определяли его жизнь, а образцом для подражания стала армия. Целью воспитательной работы в организации гитлерюгенд было объявлено теперь «совершенствование военной подготовки» . Подросток Гаральд муштру не любил. Он вступал в споры со своим цугфюрером и уклонялся от службы, которая свелась к строевой подготовке. Однажды он даже уговорил мать написать ему объяснительную записку с просьбой не посещать некоторое время занятия «в связи с трудностями в школе». Однако когда он позже снова стал ходить на службу, то сразу повздорил со своим гефольгшафтсфюрером. Гаральд Квандт был дерзким и упрямым. Он мог себе это позволить, так как был пасынком Геббельса. С таким мальчиком все были осторожны. В школе он также мог вести себя свободнее, чем другие. «Учителя разрешали ему многое. Прежде всего те, кто враждовал с нацистским режимом», — вспоминал позже один из его одноклассников. Время пребывания Гаральда Квандта в гитлерюгенде позже должно было сыграть важную роль в истории семьи. После краха Третьего рейха Гаральд и его отец Гюнтер Квандт все представили так, будто старший Квандт использовал свое влияние для того, чтобы отвлечь мальчика от национал-социализма. Так заявлял отец в ходе процесса денацификации, рассказывая о посещениях гитлерюгенда своим сыном в тридцатые годы: «Это время я использовал для того, чтобы объяснить ему всю негодность партийных идей и диктатуры. К моей радости, это имело успех: он прогуливал гитлерюгенд, не вступил в партию и изменил свои взгляды. Было непросто воспитывать ребенка». Гаральд Квандт подтвердил это высказывание в письме, направленном отцу в 1947 году, которое было представлено суду в Штарнберге в качестве доказательства. В нем говорится: «Я в то время не связывался с гитлерюгендом, мне была неприятна эта организация, так как ты постоянно осторожно, но убедительно — насколько я могу вспомнить — говорил о сущности нацистского режима и его организаций. В твоих речах сквозило сильное отвращение к Гитлеру, Герингу, Геббельсу, Фрику и многим другим». Гаральд Квандт сообщал также в письме, что находится в состоянии большого душевного разлада. «Очень часто я не мог тебя понять, отец. С одной стороны, я видел много хорошего и обнадеживающего в нацио-нал-социализме. Но в то же время я чувствовал, что ты не понимаешь этого. В годы моего взросления я воспринял многое из твоей антинацист-ской позиции и не всегда мог это скрыть, наблюдая отвратительные сцены д-ра Геббельса. В партию я тоже не вступал». Правдивость этих высказываний несколько сомнительна. Например, можно заметить, что Гаральд Квандт на процессе денацификации, касающемся его отца, делал противоречивые заявления о годах своей юности в Третьем рейхе. Сначала он говорил, что вышел из гитлерюгенда в 1938 году. Позже он рассказал в своего рода национал-социалистической автобиографии, что уже с осени 1936 года не появлялся больше «на службе». Однако из дневников Геббельса однозначно следует, что Гаральд летом 1938 года, когда ему было 16 лет, находился в лагере гитлерюгенда. ♦Очень хорошо выглядит», — записал Геббельс после возвращения юноши. Вероятно, Гаральд Квандт свой отход от гитлерюгенда позже несколько сместил по срокам. Повествования семьи Квандт о временах нацизма относятся к тому периоду, когда отец и сын могли считаться как противниками, так и, в худшем случае, попутчиками национал-социализма. Тогда среди немцев было принято выдавать друг другу «свидетельства о прохождении денацификации», преодолевая тем самым прошлое. Семья Квандт не является здесь исключением. Во всяком случае своим одноклассникам Гаральд Квандт не запомнился как приверженец национал-социализма. Политика не была его делом, говорил позже один из них. Об отношениях в семье он также никогда не рассказывал, но все же как пасынок Геббельса он был звездой. «Товарищи почитали его. У него было много друзей, но также много подхалимов, которые хотели войти к нему в доверие», — писал одноклассник Харви Т. Рове. Гаральд Квандт провел юность в доме министра, в обстановке блеска и роскоши. Уровень достатка был примерно такой же, как и у его отца. В 1936 году семья Геббельс приобрела имение в Шваненвердере, на полуострове озера Ваннзее. Здесь был большой дом, флигель для гостей и хозяйственные постройки с сараями и кладовыми. Там Геббельс устроил кинозал. У причала стояла белая моторная яхта «Baldur». У детей Геббельса были собаки и пони. Гаральд рос в окружении своих шести сводных братьев и сестер, пятеро из которых были девочки. Они любили его и льнули к нему. А он очень хорошо чувствовал себя в роли старшего брата, что должно было наложить определенный отпечаток на его личность. Будучи пасынком Геббельса, Гаральд Квандт оказался в центре политических событий Третьего рейха. Гитлер часто приходил в дом Геббельсов. Среди их гостей мальчик видел многих политиков и известных деятелей Германии и из-за рубежа. Одноклассники завидовали положению Гаральда. Он был к тому же первым в классе, у кого появился мотоцикл. А в 1938 году мальчик проехал в машине мимо школы Гердера на Байерн-аллее, что было сенсацией. Автомобиль, надо думать, был подарком родного отца. В летние каникулы 16-летний юноша доехал на своем «DKW-Reichsklasse» даже до Рима, написав белой краской на кузове слова «Берлин—Рим—Берлин». У него уже тогда, как свидетельствуют одноклассники, была склонность к рекламе. Однако Гаральд Квандт знал не только парадную сторону событий, он знал и их изнанку. В 16 лет он стал свидетелем серьезного кризиса брака его матери и отчима. Геббельс в течение многих лет явно изменял Магде. Как контролер киноиндустрии он использовал любую возможность для любовных приключений с актрисами, не стесняясь оказывать на них давление для достижения своих целей. Нарушения супружеской верности шефа пропаганды постепенно сделались предметом сплетен и привели к тому, что рейхсминистра стали называть «козел из Бабельсберга». Магда Геббельс давно смирилась с судьбой и тоже нашла себе отдушину. Она терпела измены Геббельса до тех пор, пока это не вредило ее собственному положению в обществе. Однако осенью 1936 года Геббельс завел интрижку с чешской актрисой Лидой Бааровой. Ей был 21 год, она была очень хорошенькая, и ее внешность резко контрастировала с нордическим типом Магды Геббельс. На сей раз это было больше, чем сексуальное приключение: министр и актриса любили друг друга. Из-за Геббельса Баарова рассталась со своим спутником жизни, звездой студии UFA Густавом Фрёлихом. В декабре 1937 года Геббельс переехал с семейной виллы в Шваненвердере в маленький домик, который находился на том же участке. У него также был прекрасный рубленый дом в Ланке на Боденском озере, где он мог уединиться со своей возлюбленной. О разводе министр не думал, он предпочел бы супружескую жизнь втроем. Но Магда не готова была терпеть поведение своего супруга и не хотела сносить из-за него унижения. Ее самосознание не было сломлено: у нее к этому времени был поклонник, Карл Ханке, статс-секретарь в министерстве Геббельса. Он утешал Магду на протяжении всего времени, пока Геббельс покинул ее. Кроме того, он рассказал ей об изменах супруга в предшествующие годы. Список оказался намного длиннее, чем ожидала Магда: прочитав все фамилии, она решилась на развод, но Геббельс сопротивлялся. Желая развестись со своим могущественным мужем против его воли, Магда Геббельс пошла к еще более могущественному человеку — Гитлеру. С этого момента фюреру пришлось улаживать семейные дела в доме Геббельса. Суд был скорый. Гитлер не хотел развода такой известной в Третьем рейхе пары и попросил упиравшуюся Магду помириться с мужем. Она неохотно согласилась, но поставила условие, назначив Геббельсу испытательный срок, во время которого он будет вести себя примерно. В противном случае — развод. Одновременно с этим Геббельс получил приказ от своего вождя прекратить отношения с Бааровой, чему он также поначалу противился. Из-за любви к актрисе министр пропаганды был даже готов пожертвовать своей политической карьерой. Однако Гитлер планировал войну и ни в коем случае не хотел терять своего главного пропагандиста, поэтому приказал Лиде Бааровой покинуть Германию. Киноактриса бежала в Прагу. Вскоре после этого в прессе появились фотографии помирившейся супружеской пары Геббельс. Кинокадры показывали министра с женой и детьми у Гитлера в Бергхофе на Оберзальцберге. Геббельс писал в дневнике после примирения, состоявшегося по приказанию Гитлера: «А теперь начинается новая жизнь. Тяжелая, жесткая, посвященная только долгу». Жалость к себе он превратил в ненависть к другим. «Новая жизнь» началась для Геббельса с того, что нужно было организовать провокацию против живших в Германии евреев. В ночь с 9 на 10 ноября 1938 года, во время вылазки штурмовиков, пострадали или были убиты, наверное, сотни евреев, подожжены синагоги, разбито множество витрин. За два дня до этого в Париже польским евреем, депортированным из Германии был убит немецкий дипломат. Это покушение развязало руки Гитлеру, разрешившему Геббельсу спустить с цепи вооруженные дубинками штурмовые отряды. В своей ненависти к евреям главный пропагандист не уступал своему фюреру. К тому времени, когда Гитлер начал реализовывать свои далеко идущие военные планы, Гаральд Квандт повзрослел. Он принадлежал к поколению, избранному фюрером для того, чтобы бороться и погибать за Германию на полях сражений. Планы Гитлера несли на себе печать его мании величия: за господством над Германией должно было последовать господство над Европой. Весной 1939 года, когда войска вермахта вошли в Прагу, Гаральд Квандт сдавал в Берлине выпускные экзамены. А когда Гитлер и Сталин подписали союзнический договор и разделили между собой Польшу, он отрабатывал «трудовую повинность». 1 сентября 1939 года немецкие войска напали на Польшу. Семнадцатилетний Гаральд Квандт участвовал в походе на Польшу в рамках «трудовой повинности». У него был свой мотоцикл, и его использовали в качестве водителя-курьера. Молодой человек стал свидетелем первых немецких военных преступлений. О своих впечатлениях он подробно рассказал матери и отчиму, посетив их в конце октября в Берлине. Геббельс в своем дневнике написал кратко и многозначительно: «Гаральд много в чем участвовал в Польше». И добавил: «Дети уже стали мужчинами». По Польше прокатилась волна зверств нацистов. Поначалу этим была возмущена даже часть руководства вермахта. Верховный главнокомандующий Восточным фронтом генерал-полковник Йоханнес Бласковиц протестовал против таких методов ведения войны: «Уничтожение нескольких десятков тысяч евреев и поляков, которое мы наблюдаем, — это ошибка, — писал он 6 февраля 1940 года. — Разыгрывающиеся на глазах общественности акты насилия против евреев вызывают в религиозных поляках не только глубочайшее отвращение, но и сострадание к еврейскому населению». Эти преступления вызывали чувство протеста и у солдат. Планы Гитлера в отношении Польши были чудовищны. Он собирался перекроить менталитет нации в соответствии с «новым расистским порядком». Одну часть Польши присоединял к себе Советский Союз, как это предусматривалось в тайном протоколе к пакту (Риббентропа—Молотова) между Гитлером и Сталиным. Данциг—Западная Пруссия и Вартегау с Позеном, напротив, целиком и полностью становились немецкими. А в оставшейся части страны, где находились города Варшава, Краков и Люблин, должны были концентрироваться нежелательные для других областей группы населения: поляки и евреи. Фактически предполагался лагерь рабов, который получил красивое название «генерал-губернаторство». Так после вступления немецких войск в Польшу началось безумное переселение народов, и Гаральд Квандт стал свидетелем этого. Эсэсовцы выгоняли поляков и евреев из их квартир, которые передавали фолькс-дойче с территорий, занятых Советским Союзом. Изгонялось население целых деревень, которые затем заселялись новыми жителями. В таких городах, как Позен, после вторжения вермахта многие предприятия, магазины и рестораны, принадлежавшие полякам, сменили своих владельцев. То, что видел и слышал Гаральд в Позене, произвело на него такое сильное впечатление, что он много рассказывал об увиденном своим родителям во время приездов в Берлин. Но Геббельса рассказы о зверствах не трогали, его ненависть к евреям была безгранична, никаких человеческих чувств он к ним не испытывал. В конце октября рейхсминистр полетел в Лодзь и посетил гетто: «Это больше не люди, это животные. Перед нами стоит не гуманитарная, а хирургическая задача». После возвращения из генерал-губернаторства в Берлин Геббельс по вечерам говорил со своей женой о пасынке. «Гаральд нас немного беспокоит», — писал он в своем дневнике, но не пояснил, в чем дело. Возможно, были споры между Гаральдом и его матерью, фанатичной антисемиткой, о зверствах немцев в Польше? Или, напротив, мать беспокоилась о том, что ее сын, которому было всего 18 лет, увидел в Польше больше, чем мог вынести? Гюнтер Квандт позаботился о том, чтобы его сын после «трудовой повинности» завершил практику в литейном цехе завода локомотивов фирмы DWM, который также находился в Позене. По плану промышленника это должно было стать началом технико-коммерческого образования сына на различных предприятиях, сочетавшего теорию и практику, как это было у него самого и у старших братьев Гаральда — Гельмута и Герберта. Через несколько недель, в январе 1940 года, Магда Геббельс в первый раз посетила своего сына в Позене и сообщила мужу, что из Гаральда тем временем вырос «взрослый парень с ярко выраженным социальным восприятием». Гаральд завел себе в Позене подружку, которая не понравилась Геббельсу. Это была актриса театра «Метрополитен* в Позене. Директор театра, немец по фамилии Небушка, рассказывал позже, как Магда Геббельс во время своего визита в Позен летом 1940 года ворвалась к нему в кабинет и потребовала уволить молодую женщину, у которой были любовные отношения с ее сыном. В то же время между матерью и сыном произошел большой скандал, который запротоколировал Геббельс: «Магда очень жалуется на Гаральда. У него переходный возраст, и он ведет себя неприлично». Но Геббельс был абсолютно уверен, что поведение его пасынка коренным образом изменится: «Скоро он поступит в вермахт, где его хорошо отшлифуют». В августе 1940 года Гаральд Квандт в возрасте 18 лет добровольно становится солдатом парашютно-десантных войск. По словам его крестной Элло Квандт, это решение было принято под влиянием Геббельса. Действительно, рейхсминистр хотел, чтобы его пасынок стал офицером, а не прятался в империи отца. Но чего хотел сам Гаральд? Кем он хотел стать: солдатом или предпринимателем? Тогда его никто об этом не спрашивал, вспоминала позже Элло Квандт. Ее племянник как-то заметил в разговоре с ней в тот период, что он пойдет своим путем: «Гаральд раз сказал мне: „Пусть малыш (Геббельс) болтает, но когда мне исполнится 21 год, он должен оставить меня в покое. Я пойду к отцу, а малыш пусть лопнет от злости"». В противоположность рассказу крестной школьный друг Квандта Гюнтер Якоб рассказывает, что Гаральд пошел в вермахт добровольно. Мощным импульсом послужила смерть его лучшего друга и школьного товарища Ганса-Юргена Аккермана, погибшего во Франции, где он был командиром танка. «„Теперь меня здесь больше ничто не удерживает, я такой же, как все“, — писал он мне», — рассказывал Якоб. Скорее всего, доля истины есть в обеих версиях. Молодой Гаральд Квандт был человеком, который разрывался между двумя мирами. Неопубликованное семьей жизнеописание характеризует Гаральда десятилетия спустя следующим образом: «Конечно, счастливая натура. Но ему не хватало безграничной теплоты и гармонии родительского дома. Отсюда склонность лучше понять окружающую жизнь. Его притягивало все новое и интригующее, что всегда привлекает молодость. На передний план вышла потребность быть самостоятельным и утвердиться в глазах других*. Невестка Гюнтера Квандта Элло (на фотографии слева) была близкой подругой четы Геббельс. Йозефу Геббельсу очень понравилось, что его пасынок — солдат. «Он стал настоящим мужчиной, — записал министр в октябре 1.940 года, — армия его воспитала*>. А 5 ноября 1940 года он писал: «У Гаральда была неделя отпуска. Он выглядит блестяще. Военная служба пошла ему на пользу. Мы вместе обедаем. Он многое мне рассказывает». Во время этого визита Гаральд Квандт впервые привел Урзель Квандт в дом своего отчима. Она только что развелась с его сводным братом Гербертом, который был старше на 11 лет. Из дневника Геббельса становится ясным, что антипатия, которую министр пропаганды испытывал к Гюнтеру Квандту, распространялась также на его сына Герберта, так как он записал после визита Гаральда: «Он пришел с Урзель Квандт, которая развелась со своим мерзким мужем и теперь выглядит очень привлекательно*. В доме Геббельса эту молодую женщину встретили хорошо. С Магдой они стали сердечными подругами, вероятно потому, что Урзель была в той же ситуации, что и Магда когда-то. Обе были разведенными супругами Квандт. Магда взяла Урзель под свое крылышко» и Геббельс воспринял это благосклонно, так как ему тоже понравилась молодая женщина, «Очень мило, что у нас в доме бывает фрау Урзель», — писал он в своем дневнике, А в первый день Рождества 1940 года, когда на вилле министра была в гостях бывшая невестка Элло Квандт, создалась интересная ситуация, когда Геббельс, рейхсминистр, вышедший из кругов обедневшей мелкой буржуазии, целый вечер беседовал с тремя дамами, которые все были разведенными женами из семьи промышленников Квандт. Гаральд Квандт служил в парашютно-саперном батальоне №1, который дислоцировался в Дессау. У него была основательная военная подготовка, он научился прыгать с парашютом. Вскоре он уже знал наизусть бравые песни парашютистов: «Наш парашют был зеленым, сердце молодым, наше оружие стальным, из немецкой руды...» Он хорошо чувствовал себя в войсках: все были молоды и любили приключения, много смеялись и радовались жизни. Гаральд Квандт был не простым солдатом, он был пасынком Геббельса. Молодой парашютист пользовался протекцией, и иногда она была ему нужна. В феврале 1941 года он «по молодости совершил глупую ошибку, но с серьезной подоплекой», как записал Геббельс. О проступке нужно было умолчать, так как, по словам Геббельса, «тем самым он на определенное время испортил свою военную карьеру». Вероятно, речь шла о неуставных отношениях, которыми обычно заканчивались пирушки молодых солдат. Бывали случаи, что пьяные парашютисты уводили трамвай, чтобы на нем возвратиться в казарму. Это происшествие занимало рейхсминистра несколько дней. «Глупый парень плохо себя повел. Но мы выбьем из него всю дурь», — записал он в дневнике и послал своего адъютанта в Дессау. После его возвращения Геббельс констатировал: «Все в порядке». Атака на Крит в феврале 1941 года стала для Гаральда Квандта боевым крещением. В это время остров был бастионом англичан в Средиземном море, а в бухте Суды у их военных кораблей размещалось хранилище горючего. Захват Крита должен был завершить германский поход на Балканы. Когда итальянские войска напали на Грецию со стороны Албании, но не смогли победить храбро сражавшихся греков, Гитлеру пришлось прийти на помощь своему союзнику Муссолини. Так в апреле 1941 года немецкие войска вторглись со стороны Болгарии в Грецию и продвинулись до южного мыса Пелопоннес. В конце операции в руках англичан остался только Крит, где они выполняли союзническую миссию. Генерал воздушно-десантных войск Курт Штудент предложил Гитлеру захватить остров силами воздушно-десантного корпуса. Фюрер согласился. Операция получила название «Меркурий»: это была первая крупная воздушно-десантная операция в военной истории. «Ни разу ни до, ни после этого немцы не предпринимали более отважной и решительной атаки», — писал позже Уинстон Черчилль. Британский премьер писал о молодых солдатах: «В немецких воздушно-десантных войсках проявилась пассионарность гитлерюгенда; он олицетворяет пламенную идею реванша за поражение в 1918 году. Эти храбрые, прекрасно тренирован- ные и абсолютно надежные нацистские парашютисты представляют собой цвет немецкого подрастающего поколения». Ситуация была многообещающей для немцев. Уже в первый день битвы за Крит более 5000 немецких солдат заняли позиции между Малеме и Ханья. В других частях острова высадились парашютисты. Ценой больших потерь солдаты овладели аэродромом Малеме, тем самым позволив приземляться немецким военно-транспортным самолетам, доставлявшим подкрепление. Шесть дней британские войска сдерживали штурм, потом стали отступать. Корабли британского флота вывезли многих своих солдат, остальные попали в плен. Черчилль оценил британские потери погибшими и попавшими в плен в 15 ООО солдат. В этой операции погибли примерно 6000 немецких парашютистов. Потери были намного больше, чем предполагали генералы, планировавшие операцию. О военном эпизоде на Крите Гаральд Квандт сам написал заметку, которая появилась летом 1941 года в газете фирмы AFA: «Утром 20 мая до восхода солнца мы отправились на самолетах с нашего порта приписки в Греции. Командир роты накануне вечером кратко объяснил нам нашу задачу. Так мы сидели воодушевленные, полные уверенности в успехе, который должен быть достигнут благодаря нашему участию». Гаральд описывал в своей заметке, как над греческим побережьем барражировали немецкие самолеты-истребители, которые должны были прикрывать наступающие парашютно-десантные войска: «Вдали мы уже видели Крит, расстояние до которого быстро сокращалось. Но когда мы достигли побережья этого острова, нас ждал такой бурный прием, какого мы не ожидали. Английская зенитная артиллерия открыла мощный огонь, и мы были рады, когда без существенных потерь добрались до места дислокации». После краткой команды «Приготовиться!» последовал сигнал к прыжку. «Прыжок был отличный. Хорошая погода, хорошая высота, и мы приземлились точно в назначенном месте. Хотя в воздухе нас сильно обстреливали из автоматов и ружей, большинству из нас удалось все же остаться невредимыми. В моем парашюте, как я потом установил, были следы от 50 выстрелов, из-за чего я приземлился намного быстрее и сильно ударился о землю. Но мне повезло: у меня не было ни одного вывиха. Мой контейнер с оружием опустился в 50 метрах от меня, так что я смог быстро до него добраться, отстегнув подвесную систему». Гаральду Квандту действительно очень повезло. Многие десантники после приземления не смогли достаточно быстро найти свои контейнеры с оружием и поэтому были практически беззащитны. Они погибали, едва успев ступить на землю острова. Группа, в которую входил Гаральд Квандт, сумела быстро собраться. «Сразу начался бой. Мы должны были занять заданные позиции. Особенно опасны были бесчисленные снайперы, укрывавшиеся на деревьях, и партизаны, с которыми трудно было бороться. К тому же стояла непривычная жара. В первый день было 52 градуса по Цельсию в тени; и это был далеко не самый жаркий день, который нам пришлось пережить. Мы очень обрадовались, когда 25 мая увидели на склонах гор, расположенных напротив, наших альпийских стрелков. С их помощью через несколько дней мы предприняли штурм Ханьи, столицы Крита. Англичане ушли из города, и нам снова пришлось иметь дело только с греками. Как только Ханья пала, нужно было двигаться вперед на Суду — один из крупнейших портов острова. Прорыв, овладение городом и зачистка местности завершились успехом, и вечером 28 мая мы смогли в первый раз спокойно выспаться». На Крите германский вермахт впервые столкнулся не только с войсками противника, но и с населением, которое оказывало сопротивление. Немецкое командование неоправданно оценивало законную оборону жителей Крита как поведение, противоречащее правилам ведения войны. Еще во время битвы за остров генерал-майор Рингель приказал за каждого убитого или раненого расстреливать десятерых жителей Крита. Множество усадьб и сел, где местное население оказывало сопротивление, были сожжены немецкими солдатами. После захвата острова генерал Курт Штудент, командующий XI авиационным корпусом, издал приказ, в котором убийства жителей Крита рассматривались как необходимая оборона, и обращаться в немецкие военные суды было запрещено. Штудент хотел подать наглядный пример другим с помощью своих десантников и отдал распоряжение войскам, столкнувшимся с сопротивлением гражданского населения Крита, вернуться в непокоренные местности. «Началась ужасная бойня, и многие деревни были разрушены», — пишет историк Мартин Зеккендорф. Во время греческих восстаний с мая по август 1941 года на Крите погибли 2000 представителей гражданского населения. В то время как Гаральд Квандт сражался на Крите, его мать и отчим волновались за него в Берлине. Чета Геббельс не знала ничего о планировавшемся наступлении и участии в нем Гаральда Квандта. И когда через четыре дня после наступления Геббельс получил первую информацию, он ликовал: «Гаральд, вероятно, тоже участвует в битве на Крите». Магда Геббельс очень беспокоилась за своего сына, поскольку слышала об увечьях, которые получали немецкие военнопленные в Греции. Вскоре с Крита в Берлин пришла полевая почта. «Гаральд написал нам яркое и живое письмо, — писал Геббельс 7 июня 1941 года. — Он хорошо держался». Позже он узнал, что пасынок должен был получить награду: «Магда и я очень рады этому, ведь парень сдержал слово, которое он нам дал». Геббельс был горд смелостью Гаральда, он весь сиял. Когда он был у Гитлера в рейхсканцелярии и фюрер с удовольствием рассказал ему во всех деталях о взятии Крита, Геббельс посчитал, что Гаральда Квандта вполне можно причислить к славным завоевателям острова. «Я сообщу фюреру о смелом поведении Гаральда, это его чрезвычайно порадует, — писал он в своем дневнике. — Ему по-прежнему очень нравится наш парень». В действительности Гитлеру, скорее всего, было безразлично, переживет Гаральд Квандт эту войну или нет. Главным для него было то, что пасынок Геббельса не симулянт или трус. В августе 1941 года Гитлер предложил своему шефу пропаганды использовать имена погибших на войне сыновей нацистских руководителей в пропагандистской работе. Геббельс записал после беседы: «Фюрер уделяет особое внимание тому, чтобы о гибели сыновей известных национал-социалистов или военачальников сообщалось общественности... Только так можно будет в течение длительного времени требовать от народа тяжелейших жертв. Народ должен знать, что эти жертвы не обошли стороной и руководство». Однако Элло Квандт считала, что ее крестник рискует стать бессмысленной жертвой. «Гаральд, как очень удачная пропагандистская находка господина Геббельса, использовался всегда в самых опасных местах, — писала она после войны, — и я не преувеличиваю, выражая убеждение, что геройская смерть Гаральда в глазах Геббельса приветствовалась бы, во-первых, с точки зрения пропаганды, чтобы подтвердить собственную готовность понести жертвы (хотя на самом деле это было не так, потому что он больше не любил Гаральда, а ненавидел его) и тем самым продемонстрировать еще раз свою преданность Гитлеру и одновременно нанести последний смертельный удар ненавистному Гюнтеру Квандту». Во всяком случае, в изложении Элло Квандт, представленном на процессе по денацификации, по которому проходил Гюнтер Квандт, прежде всего преследовалась цель правдоподобно описать вражду между ее деверем и Геббельсом. Можно предположить и даже по-человечески понять, что она несколько заострила противоречия, поскольку в записях Геббельса не чувствуется никакой ненависти к Гаральду Квандту. Напротив, в дневниках военных лет часто встречаются выражения сочувствия по отношению к пасынку. «Надеюсь, с парнем ничего не случится», — пишет он то и дело. Есть даже такая запись: «Через 14 дней он должен приехать в Берлин в отпуск. Как мы все этому рады!» Немецкие солдаты после захвата острова соорудили на Крите лагерь из захваченных английских палаток. До начала июля 1941 года Гаральд Квандт оставался там. Как десантник-сапер он участвовал в ремонте поврежденных дорог и восстановлении портовых молов. «Он уже тогда был технически одаренным», — вспоминает товарищ Гаральда по службе Йозеф Клейн. В общении с другими солдатами Гаральд Квандт никогда не ссылался на отчима, а в остальном он ничем не отличался от товарищей. «Но его способности выделяли юношу из общей массы», — говорил Клайн. Через несколько недель на Крит на место подразделения Квандта прибыла смена. Он мог уехать в Германию и пойти при желании в отпуск. Гаральд вернулся из Греции совершенно другим человеком. После успешной операции на Крите он был обстрелянным в бою солдатом и любил часами рассказывать в кругу семьи о захвате острова, гордясь своей причастностью к элитным войскам. Он мечтал о новых военных приключениях. Заметку, которую он написал для газеты концерна AFA, 19-летний юноша завершил в боевом духе: «Так операция „Крит“ еще раз показала, что для немецких десантников нет ничего „невозможного". У нас у всех только одно желание — нанести удар по англичанам, желательно на их собственном острове. Причем удар смертельный». Такие призывы, вышедшие из-под пера Гаральда, сделали бы честь самому Геббельсу. Не осознавая того, Гаральд Квандт рисковал своей жизнью ради пирровой победы. Во время боевых действий погибло так много его товарищей, что 7-я авиационная дивизия была существенно ослаблена. В ходе операции «Меркурий» в некоторых подразделениях погиб каждый второй солдат, поэтому воздушно-десантные войска, принимавшие участие в захвате Крита, в ходе всей войны не имели больше такого военного значения. Вскоре выяснилось также, что большая часть элитного подразделения жертвовала собой только ради престижа. Первоначально Крит должен был стать трамплином для последующих операций на Ближнем Востоке, но не успели немецкие войска захватить остров, как летом 1941 года Гитлер приказал атаковать Советский Союз, введя в действие роковой план «Барбаросса». Фюрер создал себе тем самым не только второй фронт, он положил этим приказом начало концу Третьего рейха. С нападением на Россию Крит в военном отношении потерял свое значение. Глава 16 «Из всех бед самой ужасной была беда с подлодками» Аккумуляторы для окончательной победы Уинстон Черчилль, бесстрашный британский премьер, признался после Второй мировой войны: «Единственное, что меня действительно пугало во время войны, — это угроза со стороны подводных лодок». Как изготовитель аккумуляторов всех видов, завод Гюнтера Квандта не был в узком смысле слова концерном, производившим вооружение. Он не выпускал ни оружия, ни пушек, ни танков. Хотя продукция предприятия часто использовалась во время войны, например в качестве стар-терных батарей в машинах вермахта или в карманных фонариках, особенно важную роль она сыграла в качестве аккумуляторов для подводных лодок. Чтобы понять, почему аккумуляторы Квандта были таким важным элементом оснащения во Второй мировой войне, нужно знать, каков был принцип действия использовавшихся в то время подводных лодок. Привод на них осуществлялся с помощью и дизельных, и электрических моторов. В надводном положении лодку двигали дизельные моторы, а под водой им не хватало свежего воздуха. Для погружения под воду лодка должна была переключаться на привод с помощью электромоторов. А они получали свою энергию от огромных электрических аккумуляторов, ячейки которых находились под каменными плитами внутреннего помещения. Поэтому от качества и мощности этих аккумуляторов зависело, как долго и на какое расстояние лодки могли плавать под водой. Когда аккумуляторы разряжались, подводное судно должно было всплывать и требовалась новая подзарядка с помощью дизельных генераторов. Таким образом, лодки германского флота во Второй мировой войне в принципе были надводными кораблями, которые мало чем отличались от подводных лодок Первой мировой войны. Они были существенно улучшены лишь под конец Второй мировой войны. Корабли оснастили дыхательной трубкой (шноркелем), с двумя каналами, через которые выделялись отработанные газы дизельных моторов, и внутрь судна поступал свежий воздух. С этого момента лодки, когда заряжали свои аккумуляторы, могли плавать под водой почти у самой ее поверхности. Для экипажей это означало повышение уровня безопасности. Фирма AFA производила оснащение для военных кораблей еще в Первую мировую войну, пока ей не запретили этим заниматься согласно Версальскому договору. Но AFA не соблюдала запрета. В действительности она «ушла под воду», как подводная лодка: предприятие и между войнами работало над тем, чтобы сохранить высокую технологическую компетенцию в оснащении военных кораблей. В одном приветственном адресе за 1938 год концерн Квандта не скрывал, что нелегально работал над вооружением в годы Веймарской республики, напротив, гордился своим планированием, рассчитанным на годы вперед: «Для изготовления аккумуляторных батарей в подводных лодках нового германского флота оказалось очень важным, что AFA никогда не упускала из виду техническое совершенствование и таких аккумуляторов. Несмотря на огромные трудности, которые были связаны с Версальским договором, фирма AFA благодаря своим заграничным связям оставалась на должном уровне, так что с появлением новых подводных лодок она смогла выпускать современные аккумуляторы, снабженные всеми усовершенствованиями». В более поздние годы предприятие уже не упоминало о том, что оно было подготовлено к войне подобным способом. В истории предприятия за 1964 год под заголовком «Varta — ein Untemehmen der Guandt-Gruppe» («Varta — предприятие группы Квандт») повествуется, будто выпуск вооружений начался лишь после развязывания войны, а не до нее. В хронике об этом времени говорится: «Когда через год действительно разразилась война, не только производственная программа завода в Ганновере должна была полностью перестроиться на производство аккумуляторов для подводных лодок и торпед. Заводы в Хагене и Обершеневейде в сложных условиях с поставками и загрузкой сырья, транспортировкой квалифицированных рабочих также должны были перестроиться на выпуск военной продукции». В действительности Квандт давно был вовлечен в подготовку к войне. Уже в 1935 году Германия во всеуслышание заявила, что вновь хочет создать военный флот, причем более мощный, чем это предписывалось странами-победительницами в Версальском договоре. Планировалось обзавестись также и подводными судами. Наряду с верфями, где строились подводные лодки, свою работу возобновили и поставщики. Аккумуляторный завод Квандта начал преобразовываться в концерн, производящий вооружение. «AFA, как и до Первой мировой войны, играла ведущую роль среди промышленных предприятий», — говорил историк Ральф Бланк. Англия и Франция ответили на нападение Гитлера на Польшу в 1939    году объявлением войны, но за этим ничего не последовало: ни одна из двух стран не атаковала Германию. Большое наступление западных держав, которого опасался вермахт, не состоялось. Обе страны, напротив, ждали, что Гитлер нападет на них, и ждать им пришлось недолго. Одновременно с нападением на Польшу подводные лодки атаковали британские торговые корабли. Военный флот начал войну на море. Война с подводными лодками — это экономическая война. Ее прямой целью является не борьба с вражескими военными кораблями, а уничтожение торговых судов, причем на их экипажи внимания не обращали. В августе 1940 года Третий рейх объявил блокаду Британских островов: любое судно, идущее к берегам Англии, должно быть потоплено. Под угрозой оказалось жизнеобеспечение Великобритании. Англичане попытались защитить свой торговый флот конвоями: грузовые суда сопровождали эсминцы, корветы и канонерки. Но этого оказалось недостаточно: в 1940    и 1941 годах немецкие подводные лодки топили в Атлантике судно за судном. Флот «вожака подводных лодок» Карла Дёница все теснее сжимал кольцо блокады вокруг Великобритании. Черчилль отреагировал на опасность тем, что объявил «битву за Атлантику». Положение Великобритании еще более осложнилось, когда командиры немецких подводных лодок сменили тактику: начали атаковать стаями, чтобы вывести из строя конвой. С марта по май 1941 года они потопили 142 судна. В ноябре подводные лодки нанесли тяжелый урон англичанам и в Средиземном море. Битва за Атлантику велась не только в открытом море, но и на предприятиях, производивших оружие. Сначала AFA выпускала аккумуляторы для подводных лодок только на своем основном заводе в Хагене, но во время войны все более важную роль стал играть завод в Ганновере. Его строительством руководил лично Гюнтер Квандт. Еще в 1936 году AFA приобрела у города Ганновера участок земли площадью 850 ООО квадратных метров в Ганновере-Штёккене. Территория имела прекрасные подъездные пути: рядом располагался Среднегерманский канал и проходила железная дорога. В 1938 году торжественно была открыта автомобильная дорога из Ганновера в Бад-Ненндорф. Очень быстро был выстроен новый завод, который не только соответствовал современному уровню аккумуляторной техники, но и позволял очень рационально организовать производство. «Над планами я работал долго и упорно», — пишет Гюнтер Квандт в своих воспоминаниях. Но в этих наполовину личных записях он жалуется на то, что строительство нельзя быстро довести до того уровня, который он планировал. В воспоминаниях, написанных после 1945 года, когда он был интернирован, Гюнтер Квандт ничего не говорит о том, какие аккумуляторы выпускались в Ганновере. Вообще на 257 страницах тома, напечатанного в 1961 году его сыновьями для личных целей, ни разу не встречается На международной автомобильной выставке 1938 года фюрер слушает па стенде фирмы AFA комментарии, относящийся к автомобильным аккумуляторам. Слева — Гюнтер Квандт, на заднем плане (в очках) — Герберт Квандт. сочетание «подводная лодка». Лишь в юбилейном адресе AFA/Varta в 1964 году вскользь упомянуто производство аккумуляторов для подводных лодок во время войны. Но и там предыстория завода в Ганновере представлена так, будто планировалось производство стартерных батарей исключительно для автомобилей. Впрочем, такие батареи AFA уже выпускала в Берлине-Обершёневайде. Завод в Ганновере строили с перспективой выпуска в больших количествах аккумуляторов для подводных лодок. По оценке историка Ганса Германа Шрёдера, «причины строительства нового завода были чисто военно-экономическими». В качестве доказательства Шрёдер приводит тот факт, что аккумуляторный завод фигурировал в составленном еще в августе 1939 года так называемом списке важнейших строек рейха. Таким образом, он относился к ключевым предприятиям военно-промышленного комплекса в Ганновере, которые курировали армейские инстанции. Когда Гитлер напал на Польшу, завод в Ганновере еще не был готов — не хватало стройматериалов. Однако после первых видимых успехов немецких подводных лодок в боях с британскими торговыми су- дами расширение завода AFA стало приоритетным. В 1940 году проект был включен в «планируемые строительные объекты» флота. Тем самым строительство ускорилось настолько, что уже в ноябре с большим размахом было начато производство аккумуляторов для подводных лодок. В центральном офисе AFA в Берлине владелец контрольного пакета акций Гюнтер Квандт тем временем взял все бразды правления в свои руки. В 1938 году он перешел с поста председателя Наблюдательного совета на пост председателя Правления, замкнув таким образом на себя оперативное руководство концерном. За заслуги в перевооружении армии Гюнтеру Квандту было присвоено звание вервиртшафтсфюрера (руководителя военной экономики). По мнению властей предержащих, он полностью соответствовал ожиданиям, которые были связаны с присуждением этого почетного нацистского звания. В геббельсовском журнале «Das Reich» в 1941 году появился гимн промышленнику и руководителю оружейного предприятия Гюнтеру Квандту, где были такие слова: «Военное сукно, аккумуляторы, сухие батареи, огнестрельное оружие, боеприпасы, легкий металл — тот, кто все это производит, по праву называется вервиртшафтсфюрером». В мировом океане в это время война с подводными лодками шла со все более разрушительной силой. В 1942 году немецкие подводные лодки дислоцировались главным образом в американских водах. В ходе операции «Paukenschlag» («Бой литавр»), морской войне против США, в течение нескольких месяцев были потоплены 400 судов. В Карибском море подводные лодки подстерегали танкеры, следовавшие с нефтью из Венесуэлы и Мексики. В результате этих атак корабли часто взрыва-лись и начинался пожар, при этом экипаж погибал в мучительных страданиях. «Изо всех бед самой ужасной была беда с подлодками», — писал Черчилль в своей истории Второй мировой войны. Насколько разрушительными были действия немецких подводных лодок в первой фазе войны на море, показывает сопоставление потерь. Союзники потеряли за первые семь месяцев 1942 года сотни кораблей общим водоизмещением более трех миллионов брутто-регистровых тонн, из них 181 судно принадлежало Великобритании. Немецкие же потери составили всего 14 лодок. Военная машина Германии в 1942 году работала на полную мощность. С января по октябрь число подводных лодок, сражающихся с врагом, удвоилось. Их количество росло так быстро, что флот едва успевал готовить новые экипажи. До конца 1942 года они топили торговые суда союзников быстрее, чем те успевали строить новые. В течение всей войны битва за Атлантику оставалась одним из важнейших театров военных действий. Если бы союзники продолжали так воевать, они, вероятно, проиграли бы всю войну. Великобритания была базой для воздушных налетов на Германию и одновременно исходным пунктом намечавшегося наступления союзников. Советский Союз также зависел от товаров, переправляемых через Атлантику. Американцы и англичане знали, что Гитлера можно победить на Восточном фронте только в том случае, если они поддержат военное сопротивление русских своими морскими поставками через Мурманск, Архангельск и Персидский залив. В этой войне победят в конце концов те, у кого будет больше железа и нефти и кто сможет произвести больше танков, кораблей и самолетов, чем враг. Гитлер и верховное командование вермахта знали о значении подводного флота. Летом 1942 года немецкая группа войск «Юг» потерпела крупное поражение под Сталинградом, похоронив таким образом надежды на быструю победу на континенте. Теперь первостепенной становилась война на море. Поэтому в 1943 году число строящихся подводных судов было снова увеличено — на четверть. К весне 1943 года немецкий военный флот имел 235 подводных лодок — больше, чем когда-либо ранее. Их успехи были очевидны: в самом крупном морском сражении всей войны три группы немецких подводных лодок потопили 21 торговое судно неприятеля. Но потом все изменилось с точностью до наоборот. Англичане и американцы начали с помощью соединений корветов, фрегатов и эсминцев выслеживать и уничтожать немецкие подводные лодки. Конвой торговых судов существенно усилили авианосцы. Самолеты морской авиации, сопровождавшие конвой, разведывали путь, обнаруживая подводные лодки. Нападавшие все чаще превращались в преследуемых. Причиной перемены послужило то, что англичане разгадали шифровальный код «Enigma» и с тех пор могли подслушивать радиосвязь между подводными судами. Чтобы не потерять флот полностью, гроссадмирал Дёниц вынужден был 24 мая 1943 года вывести его из Северной Атлантики. Растущее количество потерь было связано также с техническим несовершенством подводных судов. Мощность их аккумуляторов была настолько мала, что под водой они передвигались медленно. Кроме того, союзники так усовершенствовали свое наблюдение с воздуха, что могли уничтожать большое число лодок, когда те всплывали для зарядки аккумуляторов. Летом 1943 года транспортный путь между США и Великобританией стал безопасным, как никогда с начала войны. Для все большего количества немецких солдат лодки становились гробами. В январе 1944 года Дёниц заявил: «Противник одержал победу. Но придет день, когда я продемонстрирую Черчиллю новый уровень подводной войны. Контратаки 1943 года не сломили наш флот. Напротив, наши суда стали сильнее. 1944 год будет успешным, хотя и трудным: мы парализуем снабжение Англии с помощью нового типа подводных лодок». Когда Дёниц сделал это заявление, немецкая военная экономика действительно уже долгое время разрабатывала новые подводные лодки. Они характеризовались большей скоростью движения под водой и большим радиусом действия. В 1944 году немецкая военная машина работала в полную силу. Кроме того, строилось большое количество подводных судов усовершенствованного типа. Фирма AFA Квандта играла здесь решающую роль, так как новые типы лодок имели значительно более мощную аккумуляторную установку, способную накапливать во много раз больше энергии по сравнению с прежними моделями. Модели для океанских подводных лодок типа XXI весили не менее 236 тонн. Дёниц с увлечением рассказывал Гитлеру, что они способны, не всплывая, пройти под водой от Европы до Японии. С улучшенным аккумулятором судно могло быстрее пересекать опасные зоны, например Бискайский залив. Под конец войны строительство подлодок было в самом разгаре. Фирма AFA Гюнтера Квандта в 1944 году выпустила на заводе в Ганно-вере-Штёккене рекордную партию аккумуляторов. Во втором квартале было выпущено 45 штук, а в третьем — 80. Кроме того, AFA в Ганновере во время войны произвела тысячи аккумуляторов для привода торпед. Руководство фирмы во главе с Гюнтером и Гербертом Квандтами столкнулось во время войны с целым рядом трудностей. Помимо воздушных налетов, которые пришлось отражать, предприятиям не хватало сырья, что затрудняло выполнение заданных показателей. Отец и сын Квандты могли бы найти отговорки, что ответственность за снабжение сырьем лежала на государственных структурах. Но менеджеры AFA предпочитали сами поддерживать производство вооружений на своих заводах на максимально высоком уровне. Так, например, им удалось получать один из важнейших видов сырья, свинец, из свинцового лома. За время Второй мировой войны немецкий флот, по данным Черчилля, уничтожил с помощью своих подлодок корабли союзников общим водоизмещением 14 миллионов тонн. Тысячи судов были при этом потоплены, десятки тысяч моряков и гражданских лиц погибли. Германия потеряла 781 подводную лодку. Примерно 35 ООО членов экипажей нашли свою смерть в «стальных гробах*, часто вследствие отравления хлорным газом: на потопленных бомбовыми ударами подводных лодках взрывались аккумуляторы и вытекала кислота. Что же до новых усовершенствованных лодок, то они, собственно говоря, не сыграли никакой роли. Из 350 электрических подводных судов, которые по планам немецкого командования должны были использоваться в 1945 году, было изготовлено лишь несколько штук. К тому же третья часть их была уничтожена в ходе авиационных налетов прямо в портах. В своих воспоминаниях Альберт Шпеер жаловался: «Дёниц и я часто задавали себе тогда вопрос: что нам мешало построить новый тип подводной лодки значительно раньше? Ведь не было использовано никаких технических новшеств, конструктивные принципы были известны уже многие годы. Специалисты убеждали, что с помощью новых лодок началась бы новая серия успехов в войне на море; это также подтвердил после войны американский военный флот, включив в свою программу оснащения новый тип ЛОДОК*. Если бы немецкому военному флоту удалось блокировать трафик через Атлантику, то появление союзников в Нормандии было бы невозможно. Однако он не сумел предотвратить высадку крупнейшего в истории человечества арсенала оружия и воинских контингентов, с которой началось освобождение Европы. Когда союзники уже высадились на континент, нацистский режим начал применять вероломные террористические методы. 16 декабря 1944 года в переполненный кинотеатр в Антверпене попала ракета, убив 561 человека и ранив еще 291. Длина ракеты была 14 метров, на старте она весила 13 тонн. Речь шла о V-2 (Фау-2). Это название придумал Геббельс. Оно происходит от немецкого слова «Vergeltungswaffe» («Оружие возмездия»). В головной части ракеты находилось 975 килограммов взрывчатого вещества. Электроника, с помощью которой была поражена цель в центре Антверпена, получала свою энергию из специального аккумулятора. Он был изготовлен на заводе Гюнтера Квандта. Другая ракета разрушила 25 ноября 1944 года универмаг в лондонском районе Deptford. 160 человек оказались под завалами или сгорели. Через два дня ракета V-2 ударила по перекрестку в Антверпене — в кровавом месиве погибли 128 человек. 12 декабря 1944 года Йозеф Геббельс записал с удовлетворением в своем дневнике: «Уже имеются тайные донесения о результатах нашего обстрела Лондона с помощью ракет V-2... В них речь идет об ужасных разрушениях во всех частях города, особенно в центре... Налет на Антверпен, как вытекает из подробных докладов наших доверенных лиц, был особенно разрушительным в районе порта и в центре города». Историк из Хагена Ральф Бланк изучил участие фирмы AFA в немецкой ракетной программе. Его вывод: «Как и в строительстве подводных лодок и торпед, концерн AFA занимал ключевые позиции в выпуске ракет». Согласно этим исследованиям AFA уже давно, возможно, еще в 1937 году, была включена в ракетную программу сухопутных войск и воздушного флота. На испытательном полигоне сухопутных войск Пене-мюнде на острове Узедом в Балтийском море около 1500 ученых и техников разрабатывали новое оружие. Комплекс, состоявший из монтажных цехов, испытательных стендов, стартовых установок, аэродинамических труб и лабораторий, был крупнейшей высокотехнологичной кузницей оружия Третьего рейха. Техническим директором был молодой физик Вернер фон Браун. Чтобы управлять ракетами, разработчики создали точнейшую электронику, для работы которой были необходимы специальные аккумуляторы. Это было тем полем, на котором концерн Квандта оказался вне конкуренции. «Если где-нибудь в Германском рейхе разрабатывалось новое оружие с электронными компонентами, то его путь чаще всего пролегал через Главное управление фирмы АГА, находящееся в центре, на Аска-нишерплатц», — пишет Бланк. Оттуда заказ направлялся, как правило, на завод в Хагене, где находился исследовательский центр. В 1941 году инженеры получили заказ на разработку специальных аккумуляторов для крупных ракет. Они должны быть стабильными, очень мощными и надежными. Работа была сложной, так как требования ракетостроителей к поставщикам аккумуляторов много раз менялись в ходе работы над проектом. В конце 1942 года фирма AFA смогла впервые продемонстрировать своим заказчикам два образца аккумуляторов. Это были аккумуляторы свинцовые, а также никель-кадмиевые типа 50 NC 1,3, встроенные в командное устройство и поставлявшие энергию для схем контроля топлива. Последний вид состоял из восьми ячеек, типа 3 Т 92, и представлял собой бортовой аккумулятор. В процессе его разработки инженеры фирмы AFA использовали опыт, накопленный при создании торпедных аккумуляторов. Проект по строительству ракет осуществлялся под строжайшим секретом и на предприятиях поставщиков. После поражения в воздушных боях за Англию производство ракеты дальнего действия приобрело высший приоритет в немецких военных кругах среди других проектов по вооружению. Несмотря на бомбардировку таких городов, как Лондон и Ковентри, волю англичан сломить не удалось. В декабре 1942 года фюрер подписал приказ о серийном производстве ракеты: до этого времени фирма AFA поставила лишь отдельные экземпляры. Впереди замаячил большой заказ. Центральный офис AFA в Берлине рассчитывал на производство 5000-8000 ячеек аккумуляторов в 1943 году и еще 10 000 в 1944 году. Так как оборудования не хватало, фирма инвестировала средства в расширение своего парка машин. Для изготовления жестяных корпусов свинцовых аккумуляторов на заводе в Хагене был заказан новый 150-тонный пресс-эксцентрик. Завод в Ганновере-Штёккене был включен в ракетную программу, а летом 1944 года в нее вошел также новый завод в Позене. Все три предприятия поставили в 1944 году ракетостроителям 9000 свинцовых аккумуляторов. Каждый весил 34 килограмма. Аккумуляторная фирма Гюнтера Квандта работала также над подачей энергии в новой модели — оборонительной ракете «земля—воздух*, которая была разработана в Пенемюнде. Корпус, под кодовым названием ♦Wasserfalb (♦водопад»), имел длину 8 метров и мог выносить заряд на высоту до 1500 метров, где он должен был взрываться, по возможности, внутри нападающего бомбардировщика. В начале 1944 года Гитлер и Геббельс стояли перед картой Лондона и намечали цели для ракет. Министр пропаганды сказал своему пресс-секретарю Вильфреду фон Овену: ♦Средства нападения, которые мы используем, совершенно новые. От них не защитят ни зенитная артиллерия, ни сигналы воздушной тревоги. Ни о чем не подозревающий город будет опустошен. Я не могу себе даже представить моральное воздействие таких ужасных ударов... Только бы теперь не подвела наша промышленность* . В действительности военное значение V-2, к счастью, оказалось незначительным. В сравнении с бомбами, которые самолеты союзников сбросили на Германию, разрушительная сила V-2 была минимальной. Примерно 3000 ракет было выпущено в последние месяцы войны по Великобритании и Бельгии, но лишь часть из них поразила намеченные цели. Примерно 12 ООО человек были убиты, две трети из них принадлежали к гражданскому населению. Глава 17 «Значительное увеличение объема работ» Экспансия и принудительный труд Гюнтер Квандт был одним из крупнейших производителей вооружения в рейхе Адольфа Гитлера. Промышленник поставлял боеприпасы, винтовки и орудия. Он оснащал своими аккумуляторами подводные лодки флота, танки сухопутных войск и боевые самолеты люфтваффе. Уже вскоре после начала войны Гюнтер Квандт поучал одного сотрудника: «Если пришла война, то мы должны действовать так, как будто она никогда не кончится. Тогда мир будет для нас радостным сюрпризом». Семья Квандт относится к тем, кто в наибольшей степени использовал в Германии принудительный труд. Во время войны на предприятиях AFA и на заводах DWM работало на производстве оружия и оснащения для немецкой «военной машины о большое количество иностранцев. Без этой рабочей силы немецкое военное чудо было бы невозможно. Рабочих рук не хватало еще до нападения Гитлера на Польшу. Вооружение, которое по желанию Гитлера не должно было осуществляться за счет снижения производства продукции массового спроса, идущей на удовлетворение нужд немцев, требовало огромного количества рабочей силы. Безработица была полностью преодолена, что произошло частично из-за введения всеобщей воинской повинности. Любое увеличение производства продукции тормозилось нехваткой рабочей силы. К началу войны нацистский режим стал использовать на работах военнопленных, а также привлекал гражданское население из стран-союзниц, таких как Италия, Испания, Венгрия и Болгария. Когда с молниеносными победами было покончено и Германия испытала первые поражения в войне с Советским Союзом, кадровые проблемы в военной промышленности обострились. Все больше немецких мужчин отправляли на фронт, а на «внутреннем фронте» образовывались бреши. Можно было бы использовать русских военнопленных: в плен было захвачено более трех миллионов солдат Красной армии, однако большинство к этому времени уже умерли в лагерях от голода, замерзли или были убиты. Поэтому нацистский режим начал в больших количествах депортировать с оккупированных территорий гражданское население, чтобы использовать его как рабочую силу в своей военной промышленности. В общей сложности из Советского Союза были депортированы 20 ООО человек, которые должны были работать в качестве остарбайтеров (восточных рабочих) в «кузницах оружия» Третьего рейха. Как производитель военной продукции, получавший все более крупные заказы, Гюнтер Квандт также рано почувствовал нехватку рабочих рук. Летом 1940 года на заводе AFA в Хагене в производстве аккумуляторов впервые начал использоваться труд французских военнопленных. Для этого предприятия применение труда иностранцев не было чем-то абсолютно новым. Уже в Первую мировую войну оно заставляло работать на себя русских и французских солдат. По нормам международного права привлечение военнопленных в качестве рабочей силы не запрещалось: находясь в плену, солдаты даже требовали работу. Но их использование могло осуществляться только при условии, что пленные не утратят свое здоровье или жизнь. Осенью 1941 года в Хаген впервые были доставлены гражданские лица из оккупированных стран, которых принудили работать на аккумуляторном заводе. Эта практика получила широкое распространение. С начала 1943 года до окончания войны только на этом предприятии империи Квандта постоянно работало более 1500 человек, которые против своей воли поддерживали немецкую военную экономику. В документах точно зафиксировано, откуда они прибыли. По списку от 7 апреля 1943 года, составленному отделом кадров завода AFA в Хагене, в этот день на предприятии работали 475 французских военнопленных, 455 остарбайтеров, 320 французов, 176 поляков, 25 украинцев, 23 бельгийца, 22 голландца, а также по одному румыну, греку и сербу. Региональные военные власти уделяли этому предприятию большое внимание, что следует из записи в военном дневнике управления по вооружениям Дортмунда за май 1943 года: «На аккумуляторном заводе в Хагене работе мешает только сильная нехватка рабочих рук. После того, как в ответ на заявку поступила новая рабочая сила и пленные, выпуск продукции нормализовался». В пиковый период производства вооружений в 1944 году на будущей фирме Varta только в Хагене работали 5800 человек. Примерно 40 процентов из них работали по принуждению. Они должны были также убирать мусор и устранять разрушения, причиненные предприятию бомбардировками союзников. Дважды, в октябре 1943 года и в декабре 1944 года, завод сильно пострадал от воздушных налетов. Уже первый налет Royal Airforce так сильно навредил заводу в Хагене, что AFA и военные власти приняли решение разместить большую Заводы DWM были ключевыми предприятиями, выпускавшими оружие & Третьем рейхе* часть производственных операций на других заводах. Наряду с Ганновером эту задачу взял на себя завод Квандта в Позене, который начал работать с весны 1943 года. Позже фирма представила дело так, будто владелец концерна действовал под давлением, когда строил завод в оккупированной стране. «Новый крупный завод для аккумуляторов специального назначения» был сооружен «по требованию государственного руководства*, говорилось в истории предприятия. Неоспорим тот факт, что Квандт лично посвятил себя строительству и с энтузиазмом работал над осуществлением этого проекта. «Здесь Гюнтер Квандт мог без вмешательства государственных органов осуществлять свои концепции как хозяин промышленного строительства*, — говорится также в истории фирмы. Завод AFA в Позене был гигантским предприятием: только цех имел площадь 42 ООО квадратных метров. Оборудование было продумано до мелочей и организовано рационально и рентабельно. Технологическая цепочка была выстроена так, что обычные для других предприятий работы по транспортировке на территории завода полностью исключались. Гюнтер Квандт так гордился заводом, что даже упомянул его в своих воспоминаниях, в которых он многое обошел молчанием или приукрасил. То, что завод в Позене действительно был «образцом рентабельного производства, отвечающего наивысшим требованиям», как с гордостью отмечала фирма Varta в шестидесятые годы, имело, наряду с продуманной концепцией, еще одну причину. Затраты на рабочую силу были минимальны, так как 7000 человек, работавших на этом заводе на Квандта и вермахт, привлекались преимущественно принудительно. Еще большую прибыль от подневольного труда, чем на заводах AFA, Гюнтер Квандт получал на предприятиях DWM. Старый завод DWM находился в Карлсруэ, где количество подневольных рабочих за время войны выросло до 4578. Еще 803 человека работали в этом городе на предприятиях Mauser-Werke, также относящихся к DWM. Производитель винтовок со штаб-квартирой в Оберндорфе обладал еще одним предприятием в Карлсруэ. По сравнению с другими оружейными фирмами на предприятии было занято 60 процентов иностранных рабочих. В Карлсруэ принудительно привлеченные работники жили в лагерях, в большом количестве разбросанных по территории города. Уже весной 1942 года барачный лагерь DWM на Лессингштрассе был самым большим из всех: он вмещал более 500 человек. Осенью того же года фирма построила в западной части города еще один лагерь, где в ужасной тесноте ютились более 1000 поляков и русских. От подневольных рабочих требовали наивысших показателей, но кормили их очень плохо. Что касается DWM, то это подтверждают слова мясника, который продавал еду рабочим в так называемой суповой кухне, пока власти ему это не запретили. К нему приходили прежде всего русские с военных заводов Кванд- та, которых, собственно говоря, должны были там кормить. Однако люди шли «на кухню, гонимые голодом», рассказывал ее хозяин, у которого на этой почве возникли трудности с местными властями. Принудительный труд означал не только эксплуатацию людей, он, как правило, влек за собой и другие притеснения. Если работники нарушали правила поведения, установленные на предприятиях, или выполняемая ими работа не соответствовала высоким требованиям, то их отправляли в трудовые воспитательные лагеря. Эти учреждения подчинялись местным полицейским властям, и попадание туда означало дисциплинарное взыскание. Тем, кто не покорялся тамошним порядкам, грозил концентрационный лагерь. Но предприятия были очень заинтересованы в том, чтобы занятые на них подневольные работники не попадали в СС. Это было причиной того, почему DWM в Карлсруэ создало собственное штрафное отделение, что потом подтвердил фактами местный историк Юрген Шуладен-Крамер. Внутреннее штрафное подразделение, действовавшее на предприятии Квандта, в документах областной биржи труда было описано кратко и четко: «1) размещение возможно в закрытых лагерях, 2) имеется достаточное количество надзирателей, 3) для соблюдения строгого порядка есть оружие и 4) работать следует не менее 12 часов». Когда Квандт в своих воспоминаниях описывал этот период своей деятельности, он полностью обошел молчанием использование принудительного труда. Более того, промышленник попытался вызвать сочувствие к напряженным условиям работы, связанным с войной: «Расширение предприятий повлекло за собой увеличение числа работающих. На заводах DWM, например, численность занятых за время войны составила 150 000. Соответственно сильно увеличилось и количество дополнительной работы и в административном плане. Повсюду в управлении следовало расставить специалистов в области коммерции и техники. Опытных рабочих переводили на более совершенное оборудование, рабочие, которые приходили из других отраслей промышленности, переучивались. К этому добавлялись подготовка вновь прибывших, социальное обеспечение — могу сказать: хватало всего». Когда Гюнтер Квандт в своих воспоминаниях и в более поздних высказываниях пытался создать впечатление, что в военные годы он не использовал возможность экспансии своей промышленной империи, то это не соответствует действительности. Несомненно, он относился к активнейшим и самым динамичным предпринимателям в Третьем рейхе. Он подтягивал к себе один завод за другим. Предприятия Daurener Metall-werke были расширены за счет завода в мекленбургском Варене. Для DWM он распорядился построить завод в Любеке — комбинацию кузницы оружия, исследовательского центра с химической лабораторией и библиотекой специальной литературы. Как и раньше для AFA, Квандт один завод DWM «переместил на восток», где производство боеприпасов было лучше защищено от воздушных налетов, чем в Карлсруэ и Борзиг-вальде. Несмотря на строительство и расширение старых предприятий, Гюнтер Квандт находил время для спекулятивных сделок и новых приобретений. В первые военные годы в Германии царил особый инвестиционный климат. Инфляция росла, но для биржевых курсов были установлены жесткие границы. То есть наступило время, когда имело смысл вкладывать деньги в реальные ценности. Вряд ли у кого-то был больший опыт в этих делах, чем у Гюнтера Квандта: как и во время гиперинфляции, в двадцатые годы он покупал в долг. В одной статье о сделках Deutsche Bank в годы нацизма историк Гарольд Джеймс писал: ♦Некоторые важные дебиторские счета в Deutsche Bank стремительно выросли: прежде всего, табачной империи Reemtsma и фирмы AFA Гюнтера Квандта. Оба бизнесмена взяли кредиты у банков, чтобы увеличить свои промышленные владения». Когда в 1942 году на заводах DWM капитал вырос на 52,5 миллиона и достиг 70 миллионов, Гюнтер Квандт утвердился как держатель контрольного пакета акций. Война существенно увеличила его состояние. В год катастрофы под Сталинградом, например, за акции оружейной фирмы платили 300 процентов и более. Квандт расширил также свое участие в Concordia-Elektrizitat AG в Дортмунде, в предприятии, которое специализировалось на освещении в горной отрасли, а также изготавливало огнетушители. В 1941 году ему удался чрезвычайно ловкий трюк по овладению предприятиями в химической промышленности. На фоне многочисленных приобретений, которые Гюнтер Квандт осуществил в своей жизни, покупка Byk Gulden Werke AG выделялась особенно. Речь шла о фирме, которая долгое время находилась в собственности евреев: Но, вероятно, прежде чем Квандт ее приобрел, она уже была ♦передана в собственность арийца». Квандт в качестве собственника пришелся по душе и менеджерам, и нацистам, которые были у власти. Заседание, на котором решался вопрос о вступлении предпринимателя в собственность фирмой Byk Gulden, состоялось в министерстве экономики рейха. С покупкой Byk Gulden Гюнтер Квандт связывал надежду на то, что он сможет лучше и дешевле снабжать химическими веществами свою фирму AFA. А участие в предприятии, производившем лекарства, показалось промышленнику формой имущественного вложения, которое могло окупиться как в военное, так и в мирное время. По мере того как война продолжала свое разрушительное шествие, а Германия все больше приходила в упадок, он все чаще задумывался над вопросом, что будет, когда наступит мир. Дальновидному предпринимателю было ясно, что восстановление немецких городов будет главной экономической задачей первых послевоенных лет. На этом он тоже хотел заработать деньги. Так Квандт стал подыскивать строительный концерн. Его выбор пал на Philipp Holzmann AG во Франкфурте. Бизнесмен начал тайно скупать через биржу акции этого предприятия. В качестве официального покупателя выступало строительное общество Allgemeine Baugesellschaft Wartheland, за которым скрывались AFA и DWM. Но план не осуществился: вмешалось правительство, которое издало специальное распоряжение, и фирме Квандта пришлось отдать акции Хольц-мана в Reichsbank. Ходили слухи, что затем они были переданы франкфуртским нацистам. «Это был настоящий грабеж», — возмущался Гюнтер Квандт в своих воспоминаниях. Промышленник был очень чувствителен к случаям, когда несправедливый режим ущемлял его собственные интересы. Группа Квандта расширялась во времена нацизма не только в Германии. «Вервиртшафтфюрер» не стеснялся принимать участие в колонизации оккупированной Восточной Европы. Захват и эксплуатация начались еще с Мюнхенского соглашения, по которому к Германии отошли Судеты, где находилась большая часть чешской промышленности. В марте 1939 года немецкие войска вошли на территорию, оставшуюся от Чехословакии. При этом Deutsche Bank завладел Baomische Union-Bank. Этот институт специализировался теперь на том, чтобы по поручению нацистского государства или СС покупать доли в предприятиях и по-новому их размещать. В руки новых собственников переходило прежде всего еврейское имущество. По словам историка Гарольда Джеймса, «основные сделки Baomische Union-Bank представляли собой передачу управления имуществом жертв нацизма в руки немецкого государства». Однако посредническими услугами Baomische Union-Bank пользовались и некоторые частные предприниматели, в том числе Гюнтер Квандт. Квандта с Deutsche Bank также связывали тесные контакты: Герман Йозеф Абс по собственному желанию стал председателем Наблюдательного совета фирмы AFA. С 1939 по 1941 год Квандт купил на выгодных условиях с помощью Baomische Union-Bank предприятия в Чехословакии. При этом он предпочитал приобретать те пакеты акций, которые раньше не принадлежали евреям, за исключением тех случаев, если предложение не было слишком заманчивым. Включение посредника позволяло ему, вероятно, считать, что переводы в иностранной валюте не запачкают его имя. С растущим удивлением замечал Гюнтер Квандт, как Гитлер превращался в «крупнейшего полководца всех времен и народов». В апреле 1940 года германский вермахт оккупировал Данию, в июне капитулировала Норвегия. 10 мая начался великий поход на Запад — захват Франция. Покорив Нидерланды и Бельгию, немецкие соединения дошли до побережья Ла-Манша. Победа над Францией оказалась гораздо более скорой, чем ожидалось: благодаря продвижению танков и авиационным налетам вермахт быстро разбил французские войска. Уже 14 июня 1940 года Париж был взят без боя. Военные успехи произвели впечатление также и на Гюнтера Квандта, который хорошо помнил, что Германия в Первую мировую войну четыре года безуспешно боролась с французской армией. После молниеносных побед Гитлера обычно осторожный промышленник стал более деятельным. 18 сентября 1940 года он написал письмо сотрудникам фирмы AFA, которые в то время были на фронте. «Дорогой товарищ! — писал он. — В то время как я пишу это письмо, немецкие воздушные силы наносят решающий смертельный удар по нашему первому и последнему врагу. Когда мы сидим, день за днем, в напряжении перед радиоприемниками, то мысленно шлем наилучшие пожелания нашим храбрым товарищам в воздухе, на суше и на море». Как руководитель предприятия, Гюнтер Квандт заверил солдат на фронте, что и на родине «каждый исполняет свой долг* и старается по возможности «внести посильный вклад в победоносное завершение борьбы Германии за существование*. В другом письме, которое было отправлено 14 декабря 1940 года сотрудникам фирмы AFA в вермахт, обычно хладнокровный Квандт взял тон пьянящего воодушевления: «В канун Нового года мы еще раз вспоминаем несравненные военные успехи нашего вермахта на суше, на море и в воздухе и с благодарностью и гордостью смотрим на самого великого немца всех времен: на нашего любимого фюрера!» Когда в 1940 году вермахт оккупировал большую часть Европы, когда Германия стала великой державой, а население безоговорочно стояло за фюрера, в нацистскую партию вступил и 30-летний Герберт Квандт. Это произошло в том же году, когда он был приглашен в правление фирмы AFA. Для AFA расширение сферы влияния означало хорошие возможности: руководство фирмы усмотрело здесь возможность вспомнить старые времена. Пришла пора восполнить те потери, которые предприятие понесло в результате Первой мировой войны и Версальского договора, например в Люксембурге. Там была аккумуляторная фирма, которой владели наследники Генри Тудора — его изобретения когда-то послужили основой создания фирмы AFA. Зять Тудора Леон Лаваль, руководивший фирмой, сбежал от немецких войск. Когда несколько позднее Лаваль решился вернуться в Люксембург, Гюнтер Квандт провел с ним переговоры о финансовом участии фирмы AFA в его предприятии. Лаваль к тому времени был готов продать немцам третью часть фирмы, однако Гюнтер Квандт настаивал на покупке большей части. В результате они не пришли ни к какому соглашению. Вскоре после этого Лаваль был схвачен гестапо. Вряд ли арест несговорчивого предпринимателя был инициирован AFA, однако фирма не стеснялась вести переговоры о продаже акций с человеком, которого преследовали нацисты. Через министерство экономики рейха AFA по- лучила разрешение на контакты с Лавалем. Сотрудник фирмы AFA Вернер фон Хольцендорф однажды даже посетил Лаваля в тюрьме, в сопровождении гестаповца. Вскоре промышленник устал сопротивляться и написал письмо люксембургскому партнеру по бизнесу, который руководил фирмой Sogeco. Ему принадлежала часть акций, которые хотел получить Квандт. В письме заключенный Лаваль заявил о готовности продать свои акции, но в этом послании было так много ошибок, что адресату стало ясно, какое давление оказывается на Лаваля и в действительности он не хочет ничего продавать. Концерн Квандта мобилизовал многие властные структуры, чтобы все-таки провернуть это дело в Люксембурге. В письме со штампом «Секретно!» от 7 мая 1943 года, подписанном лично Гюнтером Квандтом и адресованном рейхсминистру по вооружению и боеприпасам Главного управления экономики и финансов, говорилось: «По согласованию с господином рейхсминистром экономики, господином рейхсминистром авиации, господином главнокомандующим войсками в Бельгии и Северной Франции и Главным управлением по безопасности рейха фирма AFA (Berlin SW 11, Askanischer Platz 3) стремится приобрести контрольный пакет акций у фирмы Accumulateurs Tudor S.A., Br&ussel, 60, Chaussee de Charleroi». В этом письме Гюнтер Квандт разъяснил министерству Шпеера, почему люксембургская фирма должна быть передана немецкому предпринимателю. Этот документ через несколько лет стал доказательством против обвиняемого на процессе денацификации. В письме говорилось: «Продукция завода поставляется почти исключительно германскому вермахту. По распоряжению господина рейхсминистра авиации недавно начались также ремонтные работы аккумуляторов для самолетов». В вежливо-обходительном тоне промышленник попытался прикрыться министерством вооружений. Он писал: «...разрешите нижайше просить Вас выяснить, сможет ли господин рейхсминистр вооружений и боеприпасов после проверки положения дел найти возможность войти в контакт с шефом Гражданского управления Люксембурга и попросить его содействовать тому, чтобы фирма Sogeco отдала 3000 акций Тудора в Reichsbank или фирме AFA». Однако у Альберта Шпеера были к этому времени уже совершенно другие заботы, и он не видел возможности заняться приобретением акций для Квандта. Попытки промышленника приобрести аккумуляторный завод в Люксембурге оказались безуспешными. В Бельгии Гюнтер Квандт особенно интересовался покупкой химического предприятия, которое когда-то принадлежало фирме AFA. В начале 1941 года он поехал осмотреть завод, получив разрешение германского главнокомандующего вооруженными силами в Бельгии и Северной Франции. Его сопровождали еще три сотрудника. Узнав, что большая часть акций находится в руках барона Касселя, и решив, что он еврей, решили использовать это обстоятельство в собственных интересах. 6 марта 1941 года они официально обратились к назначенному немецкими оккупационными властями в Бельгии банковскому комиссару и указали, что «еврейская собственность как раз сейчас может быть переведена в арийские руки». Ответ разочаровал господ из фирмы AFA: барон оказался «наполовину арийцем», и его собственность осталась при нем. Аналогичные попытки во Франции и Дании также потерпели неудачу, но в других странах стремящемуся к экспансии концерну Квандта повезло значительно больше. Весной 1941 года германский вермахт захватил Грецию, и некоторое время спустя AFA завладела крупнейшим греческим аккумуляторным заводом РАК. После нападения Германии на Советский Союз менеджеры AFA заботились о том, чтобы поставки их аккумуляторов не отставали от продвижения немецких войск. В протокольной записи от 27 октября 1941 года под заголовком «Снабжение вермахта стартерными батареями на Востоке» читаем, что фирма уже создала опорные пункты в Риге, Кракове и Лемберге и планирует создать такие же в Киеве и Одессе. В руководстве концерном думали и «о местах, которые еще не захвачены». AFA планировала в это время собственный небольшой экономический поход на Восток. В переговорах с органами, занимавшимися вооружением, менеджеры хотели обеспечить себе крепкие позиции в будущем и заявляли, что AFA — «единственная фирма», которая «предназначена быть лидирующей, а также вести разведку и снабжение». Летом 1941 года Гюнтеру Квандту исполнилось 60 лет. К юбилею готовились заранее. С момента своего ареста в 1933 году предприниматель жил, скорее, скромно. Человек, который до захвата власти нацистами занимал множество почетных постов, был членом объединенного правления Имперского союза немецкой промышленности, членом правления Главного союза немецкой текстильной промышленности и представлял как производителей сукна, так и промышленников-металлистов Берлина, не занимал ни одного подобного поста в организациях, созданных нацистским режимом. Он полностью сконцентрировался на работе в своих фирмах. Однако теперь Квандт чувствовал, что обязан устроить большой праздник. Он советовался даже со своим доверенным лицом Павелом, не следует ли ему по такому поводу пригласить Геббельса. «Он наверняка не придет, но если он услышит, что здесь были Функ и Мильх, а его не пригласили, то может обидеться на меня», — писал своему помощнику Квандт, проводивший отпуск в горах. Геббельса пригласили, но он прислал своего статс-секретаря Леопольда Гуттерера. Министр экономики рейха Вальтер Функ, которого Квандт знал еще с тех времен, когда Функ был главным редактором ♦Baorsenzeitung», передал поздравления нацистского правительства. Как сообщила газета фирмы, чтобы поприветствовать предпринимателя, прибыли делегации всех трех частей вермахта. Абс выступил с приветственной речью, в которой он отдал должное многочисленным предпринимательским успехам Квандта. «Вам также в полной мере удалось в 1933 году приспособиться к новому времени благодаря умелой тактике и вашим особым талантам, — заверил банкир промышленника. — Вашим особым качеством является вера в Германию и фюрера». Глава 18 «С точки зрения промышленности я смог научиться большему» Герберт Квандт в Третьем рейхе и на войне Два года, предшествовавшие захвату власти национал-социалистами, юный Герберт Квандт большей частью провел за границей. Он занимался языками в Лондоне и Париже, путешествовал с отцом по миру, посещал заводы в США, Великобритании и Бельгии. Немногие молодые немцы в возрасте 20 лет так обстоятельно повидали мир, как он. Когда 22-летний сын предпринимателя вернулся в мае 1933 года в Германию, то попал в совершенно другую страну. Захват власти нацистами, поджог Рейхстага и закон о предоставлении чрезвычайных полномочий правительству уже привели к диктатуре. Все семейные катаклизмы этого времени Герберт Квандт видел своими глазами: и то, как отец в неразберихе национал-социалистической революции был арестован, и то, как он боролся за власть на фирме, и то, как он, наконец, победил врагов внутри AFA. Но при всем том Герберт чувствовал, что в Германии начинается экономический подъем. Для него начался новый этап жизни: в октябре 1933 года он женился на Урзуле Мюнстерман. Свадьбу праздновали на отцовской вилле на Франкеналлее, 5, а потом молодые поселились в прекрасном коттедже на Кайзерштрассе, 1 в Нойбабельсберге. Как и жилье Гюнтера Квандта, этот дом также находился в непосредственной близости от Грибнитцзее. Несмотря на проблемы со зрением, Герберт с удовольствием занимался парусным спортом на озерах, составлявших единый каскад с рекой. В концерне отца он сначала попал под опеку Германа Резега, главного бухгалтера фирмы AFA, у которого учился вести бухгалтерские книги и составлять балансы, параллельно овладевая искусством скрывать прибыль. Отец следил за тем, чтобы сын ознакомился с работой различных отделов аккумуляторного концерна. Так Герберт после работы в центральном офисе на некоторое время перешел в коммерческие отделы заво- да Обершеневейде, где AFA производила стартерыые батареи. Затем он работал на заводе Нидершеневейде, который изготавливал в большом количестве сухие батареи, а после этого брал частные уроки в коммерческом училище Rakow-Handelsschule. Для жены времени оставалось немного. Вскоре выяснилось, что Ур-зула и Герберт Квандт не очень хорошо подходят друг другу. Герберт был очень вдумчивым, серьезным молодым человеком, которому нравилось обсуждать с друзьями философские проблемы. Его жена, напротив, обладала легким, веселым характером. Кроме того, она явно предпочитала бывать у своих родителей, чем проводить время с мужем. В мае 1937 года Гюнтер Квандт назначил своего сына доверенным лицом в одну из дочерних фирм AFA. Уже на следующий год он сделал его управляющим фирмы Pertrix в Нидершёневайде. Каждый шаг, который Гюнтер предпринимал в отношении сына, он хорошо обдумывал: ведь Герберт был его преемником, и в один прекрасный день он должен был заменить на престоле короля. Это, однако, не мешало ему приблизить к себе еще одного молодого человека. Хорст Павел, честолюбивый юрист и служащий банка, работал у Шеринга. Гюнтер Квандт познакомился с ним на одном приеме. Промышленнику он показался очень талантливым, и Квандт пригласил Па-вела на беседу в свой кабинет на фирме AFA. Сидя за большим письменным столом, он задал ему множество вопросов личного и делового характера и тщательно записал ответы. Затем сделал Павел у прекрасное предложение — стать руководителем правового отдела и своим доверенным лицом. Заманчивы были не только условия, еще больше Павела привлекло предложение работать непосредственно с Квандтом. Гюнтер Квандт всегда искал хороших сотрудников, но, пригласив Павела, патриарх — вольно или невольно — создал своему сыну конкурента, старше его на два года. Так это воспринял и Герберт Квандт, что следует из его не предназначенной для публикации биографии от 1980 года, написанной историком-экономистом Вильгельмом Трейе под редакцией самого Герберта. Большое место в ней занимает соперничество между младшим Квандтом и Хорстом Павелом. «Кто из этих столь разных молодых людей в 1938—1939 годах больше значил для группы Квандта в глазах ее хозяина? Кто мог думать, что его больше ценят: обладавший слабым зрением сын и фактически единственный наследник или элегантный, здоровый, честолюбивый служащий, занимавший высокое положение — непосредственно рядом с шефом?» — спрашивает Трейе. Это были не праздные вопросы: «В их основе лежат события, которые в то время имели большое значение». Когда Герберт Квандт окончил школу, отец счел полезным взять сына в длительное кругосветное путешествие, чтобы лучше узнать и оценить его. Точно так же он теперь поступил с Хорстом Павелом. В сентябре 1938 года Гюнтер Квандт отправился с ним в четырехмесячную поездку Ил-за плохого зрения Герберт Квандт должен был сначала стать владельцем сельскохозяйственного предприятия, В 1940 году он стал членом Правления фирмы AFA.
в Южную Америку: они посетили Бразилию, Уругвай, Аргентину и Чили. Речь шла об аккумуляторных заводах, о кооперации, а также о будущей роли Павела в империи Квандта. Еще во время поездки промышленник сообщил своему молодому сотруднику, что хочет передать ему все коммерческое руководство фирмой AFA. Если он зарекомендует себя в этом качестве и, кроме того, возьмет на себя обязательство никогда не покидать группу Квандта, то можно будет в 1941 году ввести его в Правление AFA. Означало ли стремительное восхождение Павела отставку Герберта Квандта? Искал ли отец преемника вне семьи? Трейе описывал отношения в этом треугольнике так: «Герберт Квандт был в известном смысле наследный принц: не хозяин, не, выражаясь тем же слогом, регент, не даже канцлер или министр, так как Гюнтер Квандт управлял один. А как сотрудник, как министр или статс-секретарь Павел был, как показала поездка в Южную Америку, важнее, полезнее, чем наследный принц. Герберт Квандт был преемником, он должен был сменить своего отца, но пока что отец был здоров, энергичен, успешен и по опыту, начиная с 1933 года, был убежден, что в это время никто не может руководить его предприятиями лучше, чем он сам». То, что Гюнтер Квандт готовил способного Павела как потенциального преемника на посту главы концерна, имело, вероятно, две причины. Во-первых, было неизвестно, что станет со зрением Герберта и с какими проблемами он может столкнуться. В этом смысле иметь альтернативу преемственности управления концерном было также в интересах сына. Вторая причина была глубже. Как и все крупные предприниматели, принадлежащие одной из династий, Гюнтер Квандт сомневался, будет ли Герберт в состоянии его когда-нибудь заменить. Сын был интеллигентным, покладистым, целеустремленным. Но достаточно ли у него энергии и честолюбия? Готов ли он к борьбе? Гюнтер Квандт, поклонник Дарвина, говорил о «борьбе за выживание». Промышленник надеялся, что наличие конкурента будет стимулировать его сына. Если Герберт от этого упадет духом, то значит, он не тот человек, который должен возглавить концерн. Десятилетия спустя Герберт Квандт дал понять, что он знал о тогдашних невысказанных сомнениях своего отца. На праздновании 60-летия Павела в 1968 году он сказал своему старому конкуренту: «Что касается личных взаимоотношений, то они с самого начала были милыми, хотя нельзя сказать, что между способным юристом и сыном крупного промышленника примерно такого же возраста поначалу не было соперничества», — и добавил: — Может быть, это было даже очень хорошо». Насколько уверенно чувствовал себя Павел в начале сороковых годов, показывает тот факт, что он пожаловался Гюнтеру Квандту на то, что Герберт вошел в Правление на год раньше, чем он. Тщеславный Павел очень старался превосходить соперника во всем. Он не только с удовольствием брался за выполнение любой задачи, которую Гюнтер Квандт перед ним ставил, но и предлагал многочисленные инициативы по расширению империи Квандта. При этом Павел не был щепетильным: действия по недружественному поглощениею других фирм в Германии и за границей характеризовали его как не слишком щепетильного коммерсанта, стремившегося извлечь выгоду любыми способами. В обнаруженной союзниками после войны части переписки фирмы AFA письма Павела были особенно компрометирующими. Пример Павела заставлял Герберта Квандта достигать наивысших результатов в профессии. К этому добавлялись высокие требования отца, который не понял бы, «если его сын когда-нибудь по личным причинам ушел бы на час раньше», как вспоминал Герберт. Поэтому он помогал отцу планировать и строить один завод за другим для расширения производства вооружения и принимал участие в каждом обсуждении «до последней минуты». Война означала экспансию. «Я думаю, что как раз в эти самые тяжелые для промышленности годы я смог научиться у моего отца большему, чем это было возможно в обычных условиях», — признался позже Герберт Квандт. В Правлении AFA отец поручил Герберту Квандту два направления: рекламу и работу с кадрами. С растущей долей производства вооружений реклама уходила на задний план, в то время как привлечение рабочей силы становилось все важнее. Какую роль играл Герберт Квандт в использовании работников принудительного труда на заводах аккумуляторного концерна — координировал ли он его из центрального офиса или эту рабочую силу требовали директора заводов, — об этом нет никаких сведений. Но можно с уверенностью предположить, что такие вопросы попадали на письменный стол Герберта Квандта. Вместе со своим отцом он также часто участвовал в совещаниях с Правлением DWM. Первоначально Герберт Квандт должен был стать фермером и вступить во владение имением Северин. Но он предпочел карьеру промышленника, преемника отца, тем не менее сельское хозяйство его по-преж-нему притягивало. Будучи членом Правления отцовского концерна, он приобрел в 1942 году небольшое дворянское поместье в Нидерлаузице. Ниверле было меньше, чем Северин, и к тому же оказалось не очень рентабельным, но Герберт Квандт имел возможность выращивать там лошадей тракененской породы. Глава 19 «Смерть была запланирована и сознательно принята в расчет» Концентрационный лагерь при аккумуляторном заводе Для строительства нового аккумуляторного завода в Ганновере-Штёкке-не Гюнтер Квандт купил в 1936 году участок земли. Он был такой большой, что на нем можно было расположить несколько предприятий. Вероятно, промышленник при выборе места думал о перспективе расширения производственных площадей. Через семь лет эта территория, по совершенно другой причине, оказалась очень полезной для нацистского режима и для предприятия по выпуску вооружений: там хватило места для концентрационного лагеря. В 1943 году заключенные должны были сами строить там бараки. Около 50 сербов, поляков и немцев были доставлены сюда из концлагеря Нейенгамме под Гамбургом в Ганновер. Концлагерь Ганновер-Штёккен создавался как внешнее подразделение лагеря Нейенгамме. В июле 1943 года под руководством обершарфюрера СС заключенные начали строить деревянные бараки на расстоянии 120 метров от завода. Уже при строительстве концлагеря эсэсовцы жестоко обращались с заключенными. Один из них годы спустя вспоминал в своих показаниях в прокуратуре Ганновера об одном унтершарфюрере СС, который «избивал заключенных деревянной палкой, потому что они, по его мнению, недостаточно быстро работали. А если при этом присутствовали женщины, работавшие на аккумуляторном заводе, то он, чтобы пофорсить, обращался с заключенными еще злее». Рассказ заключенного помимо лагерных жестокостей наглядно выявил еще кое-что: Штёккен, в противоположность другим концлагерям, не был где-то скрыт. Он, скорее, был присоединен к промышленному предприятию. Его заключенные ежедневно работали не разгибая спины на заводе, где трудились также немецкие женщины и мужчины. Тюрьма находилась в непосредственной близости от завода. Часть работников фирмы AFA каждый день проходили мимо лагеря, то есть сотрудники и менеджеры фирмы с начала до конца были свидетелями бесправия. Собственник предприятия, крупный акционер Гюнтер Квандт, напротив, сидел в кабинете на Асканишерплатц в Берлине и непосредственно не сталкивался с содержанием заключенных в концлагере. AFA различными способами помогала организовывать использование труда заключенных. За строительство лагерных бараков отвечало предприятие, что было предусмотрено договором, составленным между фирмой Квандта и СС. AFA распорядилась, чтобы фундаменты бараков и канализация в концлагере были сделаны небольшими строительными фирмами, которые и раньше работали по заказам завода Квандта. Все остальные строительные работы были возложены на так называемую Vorkommando (рабочую команду), которая состояла из заключенных, прибывших в Штёккен раньше. AFA самым тщательным образом следила за прохождением работ. «Строительство продвигается очень хорошо, — сообщал директор фирмы Альберт Фрасс из Ганновера. — Оба барака для заключенных уже стоят, причем один можно заселять, а другой предположительно будет готов через неделю. Жилой барак для охраны тоже можно использовать. Для кухонного барака сейчас строится фундамент. Осталось соорудить барак для полицейского участка и вахты». Привлечение заключенных к труду — это кульминация участия империи Квандта в нацистских преступлениях. При этом в Ганновере-Штёккене уже в начале 1943 года, то есть еще до того, как был построен концлагерь, более половины работающих составляли работники принудительного труда. Заключенные были последним резервом рабочей силы, мобилизованным системой. Они использовались только на тех предприятиях, продукция которых рассматривалась власть имущими как приоритетная. На фирме AFA начали использовать заключенных, когда не стало хватать работников принудительного труда, чтобы справиться с растущими заказами флота. Заключенных доставили в Штёккен несколькими транспортными судами. Во время войны их число росло по мере наращивания производства вооружений и в кульминационный момент достигло 1500 человек. Весь световой день они работали на заводе, а на ночь их запирали в бараке. Когда производство аккумуляторов на фирме осенью 1944 года достигло высшей точки, на заводе под Ганновером работали кроме заключенных еще 3700 работников принудительного труда. Из 5200 человек, работающих на заводе, всего лишь 1300 были немецкими рабочими и служащими. После войны ответственные работники AFA пытались убедить британские следственные органы и прокуратуру в Ганновере, что заключенные были навязаны предприятию и что фирма отказывалась использовать труд этих людей, пока это было возможно. Доля истины в этом есть. В действительности, в 1941 году фирма AFA и СС не могли прийти к общему мнению по поводу того, как использовать заключенных на про- изводстве. Ганноверский историк Ганс Герман Шрёдер изучал историю возникновения концлагеря при аккумуляторном заводе во всех деталях. Согласно его исследованиям, в январе 1941 года пять офицеров СС и один капитан третьего ранга из ганноверской службы по вооружениям в первый раз посетили руководство завода AFA в Ганновере, чтобы обсудить привлечение к работе заключенных. На этих переговорах СС настояло на том, чтобы узники во время работы были полностью изолированы от других сотрудников предприятия: они не должны соприкасаться ни с другими работниками принудительного труда, ни с сотрудниками-немцами. Фирма AFA заявила, что такое разделение невозможно, и поскольку в то время на предприятии сотрудников еще хватало, она не проявила интереса к этому предложению. В 1943 году СС предприняли новую попытку использовать находящихся у них заключенных на аккумуляторном заводе Гюнтера Квандта. Шеф СС Генрих Гиммлер думал при этом прежде всего о том, как расширить свою власть в военной промышленности. Сдавая в аренду промышленным предприятиям рабочую силу, он добывал таким образом для своей организации дополнительные денежные средства. В марте 1943 года предприятие заключило подробное соглашение с СС об использовании в работе 500 заключенных. Переговоры велись устно. После переговоров Герхард Маурер, шеф отдела D II Главного управления экономикой СС, обобщил в письме руководству завода принятые договоренности и попросил фирму подтвердить их письменно, что вскоре и было сделано. Так появился договор между предприятиями Квандта и СС, который AFA должна была представить британским следственным органам. Все детали были четко оговорены. Фирма AFA платила СС за каждого квалифицированного рабочего 6 рейхсмарок за рабочий день, а за каждого подсобного рабочего 4 рейхсмарки. Сами заключенные денег не получали. Далее AFA брала обязательство перед СС построить лагерь для размещения заключенных на своем участке земли и приобрести «оборудование: кровати, соломенные тюфяки, шкафы, стулья, табуретки». Фирма также должна была обеспечить лагерь отоплением, светом и водой. За питание поначалу должна была отвечать заводская кухня. Таким образом, практически все жизнеобеспечение концлагеря стало теперь делом предприятия. Огородить концлагерь колючей проволокой и установить электроизгородь по согласованию с СС также должна была фирма Квандта. СС, со своей стороны, предоставляло надзирателей и отвечало за одежду заключенных, их «медицинское обслуживание» и, как говорится в соглашении, за «их доставку к трудовому лагерю и к месту работы». При этом обеим договаривающимся сторонам, как фирме AFA, так и СС, было с самого начала ясно, что подавляющая часть пленных не смогут вынести физических нагрузок заводского труда. Это также было предусмотрено в соглашении: «Больные заключенные, которые не могут быть задействованы в работе, заменяются работоспособными заключенными из концлагеря Нейенгамме, так, чтобы общее число — 500 человек — оставалось постоянным*. Руководство AFA в Ганновере к этому времени уже имело многолетний опыт использования принудительного труда и поэтому могло оценить, какова будет потребность в людях при производстве аккумуляторов. Одна пометка в документе министерства вооружений после обсуждения с представителями фирмы гласила: «AFA отметила, что она предполагает в среднем ежемесячную текучесть кадров 80 человек*. В сентябре и октябре 1943 года эсэсовцы доставили в Штёккен на двух транспортных суднах примерно 500 заключенных. Такое же количество было доставлено на аккумуляторный завод из других концлагерей летом 1944 года. Из 1500 узников концлагеря около 200 человек были немцы. Кроме того, там содержались арестованные по политическим и религиозным мотивам, гомосексуалисты, а также уголовники. Вместе с ними в бараках жили большие группы поляков, французов, русских и бельгийцев. Были пленные из Латвии, Эстонии, Италии и Греции, а также французы, которые боролись на своей родине против нацистов. Датчане (41 человек), попавшие в гестапо весной 1944 года, также были борцами Сопротивления. Их физическое состояние было намного лучше, чем других лагерников, уже давно томившихся в заключении. Вероятно, по этой причине их использовали на самых трудных работах, которые имелись на предприятии Квандта. Датчане трудились не разгибая спины в цеху, где отливали свинцовые пластины для аккумуляторов. Условия были варварскими. Спецодежды у заключенных не было. В то время как немецкие рабочие пользовались противогазами, датчане вынуждены были вдыхать вредные пары теплой свинцовой массы. Перчатки при такой работе быстро рвались, но их не заменяли, поэтому яд проникал через кожу в тело заключенного. Во время приступа свинцовых колик, когда заключенные страдали от боли, надзиратели следили за тем, чтобы работа не прерывалась. В своем докладе один немецкий узник описал после войны, как там калечили его товарищей по несчастью: «Из-за опасной работы и понуканий часто происходили несчастные случаи, когда заключенные ладонями или руками по локоть попадали в чаны с кипящим свинцом и получали при этом ожоги III степени, что нередко вело к ампутации кисти или всей руки*. Жуткие несчастные случаи происходили и около больших резиновых валков: кисти и руки работающих по локоть затягивало в машины, при этом «мясо вплоть до кости снималось до самого плеча». Гюнтер Квандт и менеджеры фирмы AFA знали о большой опасности для здоровья, которой подвергались рабочие в свинцовом цехе. С того момента, как на предприятии стали использовать принудительный труд, фирма почти полностью отказалась от привлечения немецких гражданских лиц. В 1944 году в цехе работало 60 человек, из них 24 немца. Они были подсобными рабочими и мастерами и сами не соприкасались со свинцом. Заключенные работали ежедневно по двенадцать часов. На дневную смену их приводили на завод в шесть часов утра. Мужчины в полосатых одеждах и деревянных башмаках попадали в заводские цеха через отдельный вход: для них между концлагерем и заводом был построен так называемый шлюз, который был обнесен колючей проволокой, находившейся под напряжением. На входе и на выходе из цехов стояли эсэсовцы. Во время работы заключенные были в какой-то степени защищены от издевательств, которым они подвергались в лагере. Однако тех, кто допускал брак в работе, жестоко наказывали. Узники особенно боялись одного старшего рабочего фирмы, который избивал их в подвале производственного цеха дубинкой или шлангом. Если на заводе эсэсовцы еще сдерживали себя из-за большого числа свидетелей, то в концлагере они зверствовали вовсю. Садистом был и оберштурмфюрер СС Герберт Грим. Его издевательства отличались изощренностью: от избиений и построений по ночам, когда заключенных заставляли часами стоять неподвижно, до травли заключенных собаками. На кухне концлагеря бушевал психопат — сам тоже заключенный. На его одежде красовался зеленый треугольник: он действительно был уголовником, приговоренным за крупное воровство, но как «душевнобольной» оказался в лечебнице. В концлагере СС его сделали надзирателем на кухне. Там под его присмотром работали так называемые «мусульмане» — заключенные, которые были физически так слабы, что больше не могли работать на фабрике. Они были предоставлены жестокому надзирателю, который развлекался тем, что зимой обливал водой из шланга заключенных, назначенных на чистку картофеля. Он избивал лагерников куском кабеля, что причиняло невыносимую боль. Одного французского заключенного он бил своими тяжелыми, подбитыми железом сапогами в низ живота, после чего тот часами не мог подняться. Однако узникам приходилось опасаться не только истязателей. Как предприятие, выпускающее вооружение, завод AFA был мишенью воздушных атак союзников. При этом бомбы часто попадали и в бараки, которые находились в непосредственной близости от завода. В октябре 1944 года от бомб погибли 17 заключенных, в ноябре — 41. Они были захоронены в общей могиле на участке, принадлежащем фирме. Сколько человек умерли в концлагере при аккумуляторном заводе, точно зафиксировано в документах. На кладбище в Зеелхорсте, согласно книгам записей от 1943-1945 годов, было предано земле всего 403 заключенных из Штёккена. Документально зафиксировано восемь попыток побега, все со смертельным исходом. Казнь осуществлялась выстрелом в затылок. В концлагере стояла также виселица, которую было видно и за его пределами. Летом 1944 года из лагеря сбежал заключенный Гельмут Штанцкус, которого гестаповцы схватили недалеко от его родного города Данцига. Для устрашения других его привезли через Нейенгамме обратно в концлагерь Ганновер-Штёккен и повесили там. Когда 22 февраля 1945 года вешали поляка Владислава Диска, всех заключенных собрали, чтобы они смотрели на казнь. Кровавая жатва концлагеря была существенно выше, чем свидетельствуют кладбищенские цифры, так как больных и тех, кто не мог работать, возвращали обратно в базовый лагерь Нейенгамме, где многие потом умирали. Как и другие трудовые лагеря СС, лагерь в Штёккене следовал принципу «уничтожения через работу» — понятие, которое ввели сами нацисты. Историк Ганс Герман Шрёдер сопоставил реконструированный «план калорийности продуктов, поставляемых» в концлагерь, с потребностью в энергии на самых трудных работах. Выяснилось, что заключенные не получали с продуктами даже половину этой энергии, хотя выполняли очень тяжелую физическую работу. Его вывод: «Заключенные, которых скудно кормили и заставляли тяжело работать в течение длительного времени, умирали от голода». Более того, Шрёдер утверждал, что трудовой лагерь не был спасительной гаванью для людей, которым грозила смерть, как утверждали позже некоторые предприниматели, извлекавшие выгоды из этого труда. Это была фабрика смерти. «Заключенные трудились, как рабы, получаемое питание обрекало их на гибель, их смерть была запланирована». Концерн Квандта не был исключением: на заводе в Ганновере также привлекали к работе заключенных. С 1944 года предприятие стало использовать рабский труд, предлагаемый СС, и на других предприятиях. На заводе AFA в Вене-Флорисдорфе работали заключенные из концлагеря Маутхаузен. В Берлине, где располагалась штаб-квартира главы концерна, AFA также сотрудничала с СС. На дочерней фирме Pertrix, производившей аккумуляторы в Берлине-Нидершёневайде, спины гнули узники концлагеря Заксенхаузен. Когда война подходила к концу, для огромного большинства этих людей выживание превратилось в соревнование со временем. Только скорое военное поражение Германии могло спасти от смерти полностью обессилевших узников концлагерей. Однако последние дни перед капитуляцией обернулись для них новой опасностью. 6 апреля 1945 года комендант лагеря в Штёккене получил приказ от руководителя СС очистить концлагерь; когда американские солдаты пересекли реку Везер, станки на аккумуляторном заводе простаивали уже целую неделю: эсэсовци не хотели допустить, чтобы союзники обнаружили заключенных. В приказе говорилось, что ни один из них не должен живым попасть в руки врага. Эвакуация была последним, самым тяжелым этапом на пути страданий узников концлагерей. Все они, кто еще мог идти, должны были двинуться из Штёккена на север в направлении Нейенгамме. Это было мукой для ослабленных людей: у них не было обуви, чаще всего только тряпье, обмотанное вокруг ног. Исхудавшие, изможденные люди в полосатых одеждах бесконечными колоннами они тянулись по стране. От- Французский заключенный концлагеря Рене Бомер запечатлел на рисунках мучения в лагере на фирме Квандта. На рисунке изображен мужчина, страдающий свинцовыми коликами. ставших расстреливали эсэсовцы. Еще во время движения определили новую цель: теперь заключенные из Штёккена должны были идти в концлагерь Берген-Бельзен. Там тоже были ужасные условия: лагерь переполнен, свирепствовали эпидемии и узников почти не кормили. Ситуация начала улучшаться, когда 15 апреля британские войска подошли к концлагерю. В лагере Штёккен на момент эвакуации оставались 600 больных. Большинство из них незадолго до этого были доставлены туда из Нейенгамме. Их больше не кормили. Комендант концлагеря в Штёккене 39-летний берлинец Курт Адольф Клебек безуспешно пытался раздобыть в различных организациях машины, чтобы увезти заключенных. 8 апреля на запасном вокзале в Штёккене ему был предоставлен поезд. Историк Шрёдер считает, что тогда к отправке заключенных подключилась фирма AFA: «Предположительно это было сделано по распоряжению руководства завода, которое, вероятно, не хотело, чтобы в момент вступления союзнических войск на территории их завода было такое большое количество больных и умирающих заключенных*. Нет никаких указаний на то, что Гюнтер Квандт или его сын Герберт лично включились в это дело, но примечательно, что Герберт Квандт в это время находился недалеко от Ганновера. После того как сгорел главный офис фирмы AFA в Берлине, в начале 1945 года он обустроил запасную штаб-квартиру в Биссендорфе, находящемся севернее Ганновера. Поезд с больными заключенными ушел из Штёккена в апреле 1945 года на запад. Однако, начиная от станции Мисте, он не мог двигаться даль-ше, так как путь загораживал другой поезд, который попал под бомбежку и был выведен из строя. В Мисте прибыли также заключенные концлагерей из других стран. Из штёккенских заключенных там было похоронено примерно 65 умерших, которые не вынесли переезда в грузовых вагонах. Из Мисте сотни людей погнали дальше пешком, совсем ослабленных везли на полевых тележках. Колонна достигла Эстедт, где ее ожидали парашютно-десантные части для расстрела, в результате погибли 110 человек. Оставшиеся в живых должны были идти дальше. В Гарделегене местные функционеры и командиры партии, вермахта и СС обсуждали судьбу заключенных: эти измученные люди были потенциальными свидетелями в случае суда над преступниками. Поэтому крей-слейтер нацистской партии Герхард Тиле отдал приказ сжечь оставшихся заключенных в сарае в Изеншниббе. Речь шла о большом каменном здании с раздвижными дверями, в котором находились люди. Эсэсовцы заперли двери и подожгли сарай. В горящее здание они к тому же бросали ручные гранаты. Тех, кто пытался бежать, расстреливали из автоматов. Утром следующего дня штурмовики из фольксштурма вырыли огромную яму, но закопать обуглившиеся трупы они не успели. 14 апреля 1945 года американские солдаты подошли к Гарделегену и на следующий день обнаружили следы массового убийства. Насчитали 1016 трупов. Глава 20 «Ты будешь жить дальше...» Гаральд Квандт на войне Магда Геббельс очень боялась потерять на войне своего сына Гаральда, но не предпринимала никаких попыток удержать его от опасности. Однако она знала, что каждое расставание могло быть последним. Прежде чем он отправился в Россию, она навестила его в казарме в Брауншвейге. «Ему нравится его служба, и он энергично противился тому, чтобы его включили в резерв фюрера», — записал позже Геббельс в своем дневнике. Гаральд Квандт хотел участвовать в боевых действиях: ему этого не хватало. До осени 1942 года его часть размещалась во Франции, и там ему было очень скучно. Он принял участие в минировании и сообщил своему отчиму «интересные вещи о подготовке вермахта к возможной попытке англичан открыть второй фронт». Но постоянное ожидание наступления его сильно изнуряло. Гаральд сообщал Геббельсу, что немецкие войска на западе горят желанием схватиться с англичанами, «и они их ненавидят уже потому, что из-за постоянного ожидания не могут пойти в отпуск и проводить свободное время, как им хочется». На Восточном фронте парашютисты-десантники участвовали не в воздушно-десантных операциях, а на земле. Гаральд Квандт попал в район Ржева. Йозеф Клейн, который воевал там вместе с ним, без малого через 60 лет прославляет своего боевого товарища такими словами: «Он рисковал своей жизнью больше, чем кто-либо другой». Иногда Гаральд Квандт ночью выходил один из блиндажа, чтобы узнать, где располагается противник. Квандт был чрезвычайно смелым солдатом, всегда готовым к опасности: своему сослуживцу он спасал жизнь много раз. Но на Восточном фронте Гаральд Квандт понял, в какую пагубную авантюру Гитлер вверг немцев нападением на Россию. Когда он праздновал Новый год в доме Геббельса, то прямо сказал своему отчиму, что эта война продлится еще минимум два года. Геббельс даже не хотел этого слышать. На Восточном фронте Гаральд Квандт сражался несколько месяцев, где прежде всего участвовал в борьбе с партизанами, о чем Геббельс также сообщил Гитлеру. Министр посылал своему пасынку на фронт бандероли с пропагандистскими материалами — в основном, им самим подготовленными. И очень обрадовался, когда получил ответ. «Он очень благодарен за бандероль, которую я послал ему, и чрезвычайно воодушевлен моей работой в „Reich" и моими последними речами, — писал Геббельс 23 февраля 1943 года. — Он пишет мне об этом много лестного*. Незадолго до того Геббельс выступил с одной из своих знаковых речей. 18 февраля 1943 года в берлинском Дворце спорта перед изысканной публикой министр пропаганды провозгласил «тотальную войну*. К этому времени Красная армия уже выиграла битву под Сталинградом. Это поражение, в результате которого крах восточной кампании стал лишь вопросом времени, изворотливый психолог Геббельс превратил в риторическую фигуру — «героическую жертву*, благодаря которой немецкий народ «глубоко очистился». Он нарисовал жуткую перспективу стремительно продвигающихся вперед советских дивизий и следующих за ними «еврейских расстрельных команд». Он пророчил террор, голод и анархию в Европе, если не удастся остановить «натиск степей*. Йозеф Геббельс должен был заботиться о том, чтобы у уставшего от войны населения формировались неукротимые чувства ненависти и готовности к жертвам. Он не стеснялся врать и передергивать факты, если было необходимо закрепить в сознании немцев образ врага. Обладая хлещущей через край негативной энергией, министр пропаганды был неиссякаемым источником ненависти, которая вела солдат в бой и заставляла мужественно сражаться. В нацистском руководстве Геббельс был и на этом этапе одним из самых радикальных деятелей. Он не ограничивался изданием поддерживающих лозунгов, его целью была мобилизация на борьбу всех имеющихся еще резервов. Заканчивая свою речь во Дворце спорта, он спросил у возбужденной публики: «Вы хотите тотальной войны? Вы хотите ее, если понадобится, еще более тотальной и радикальной, чем мы сегодня можем себе вообще представить?» И публика бушевала — вся во власти пагубного самообмана. В действительности «окончательная победа* к этому времени давно уже была недостаточна. Переполненный ненавистью Геббельс форсировал в этой ситуации центральную для извращенного мышления его и Гитлера историческую задачу национал-социализма — «окончательного решения еврейского вопроса*. Он клялся, что не успокоится, «пока, по меньшей мере, столица рейха полностью не будет свободна от евреев*. Депортация в Освенцим шла, по мнению министра пропаганды, слишком медленно, и он издал приказ о зачистках на берлинских оружейных фирмах с целью захвата евреев, занятых на принудительных работах. Уже в марте 1942 года он написал в своем дневнике о физическом уничтожении этих людей в газовых камерах: «Применяется довольно варвар- ский метод, не поддающийся подробному описанию: от евреев больше ничего не останется». Весной 1943 года Гаральд Квандт был откомандирован с Восточного фронта во Францию. Но это было сделано не для того, чтобы увести от опасности пасынка Геббельса. Из-за отсутствия военных успехов на востоке Гитлер постепенно переносил основное направление ведения войны снова на запад. Фюрер боялся вмешательства союзников. Кроме того, он считал, что при успешном отпоре, оказанном им, войну можно выиграть на всех фронтах. В июле 1943 года Гаральд провел свой отпуск в Берлине. Однажды вечером он сидел вместе со своим отцом, братом и секретаршей. Прозорливый Гюнтер Квандт в этом узком кругу говорил о политической ситуации открыто. Группа войск «Африка» капитулировала — Северная Африка и Средиземное море были потеряны. Началась атака на крепость «Европа». Союзники уже высадились на Сицилии. Муссолини был свергнут и схвачен, в Италии — новое правительство, которое отвернулось от немецкого союзника. Гюнтер Квандт защищал новую итальянскую политику, как он позже вспоминал, это было «единственно правильным, чтобы народ в тот момент, когда он видит, что война проиграна, заканчивал ее». Промышленник считал, что Германия должна взять пример с итальянцев и искать мира любой ценой. Гаральд был возмущен. Он не мог понять, как отец оказался таким пораженцем. «Я был тогда уже офицером и не изменил нацистской идеологии, в которой меня воспитали. Поэтому мне не нравились высказывания отца», — вспоминал он после 1945 года об этом разговоре. Молодого человека, которому тогда был 21 год, слова отца очень возбудили. Он рассказал о них матери, но попросил ее ничего не говорить Йозефу Геббельсу. Во время своего фронтового отпуска Гаральд Квандт встречался и с отчимом. После совместного обеда Геббельс записал в своем дневнике, предчувствуя недоброе: «Я предполагаю, что его отпуск закончится раньше, так как при необходимости его дивизию перебросят в Сицилию». Через две недели так и произошло: Гаральд должен был отправиться в Италию. Геббельс с удовлетворением записал: «Я очень горд, что мальчик теперь снова будет участвовать в боях. Он тоже очень счастлив. Во всяком случае, в этом отношении мы только рады за него». Однажды, когда Гаральд уже был в Италии, Гюнтеру Кванту позвонили. Магда Геббельс рассказала своему мужу о высказываниях Гюнтера Квандта, сделанных им в разговоре с сыновьями, и министр пропаганды захотел лично отчитать предпринимателя, который отважился усомниться в конечной победе. Однако Геббельса до прибытия Квандта неожиданно вызвали в министерство, и со своим бывшим мужем разговаривала Магда. Позже он вспоминал: «Она сказала, что я допустил пораженческие высказывания, хотя наверняка знаю, что все обстоит не так. И что если Для Магды и Йозефа Геббельс было важным, что Гаральд Квандт, пасынок министра пропаганды, оказался храбрым солдатом, а не каким-нибудь «трусом». я стану повторять подобные речи, то немедленно буду доставлен в полицию». В Италии вермахту вскоре пришлось перейти к обороне. После высадки британских войск под Таренто, а американских — под Салерно в июле 1943 года немецкие войска отступили. Гаральд Квандт был в это время адъютантом при штабе Первой парашютно-десантной дивизии. В ноябре 1943 года он написал своей матери и отчиму письмо, в котором самым лучшим образом характеризовал боевой дух немецких военнослужащих. Чета Геббельс была в равной степени рада и обеспокоена тем, что их Гаральд находился «в самом опасном месте Южного фронта». Геббельс каждый раз очень радовался, когда часть, где служил Гаральд, хвалили в докладах верховного командования вермахта или когда он слышал из штаб-квартиры, что дивизия его пасынка рассматривалась как «лучшая из всех, воюющих в Италии»: «Даже Reuter сообщает, что наши солдаты сражаются, как тигры». Под командованием генерал-лейтенанта Рихарда Гейдриха Первая парашютно-десантная дивизия защищала Апулию. В Рождество 1943 года немецкие солдаты боролись за город Ортона с союзниками, превосходившими их численностью во много раз. Битва длилась семь дней и семь ночей, затем вермахт оставил свои рубежи и отошел на подготовленную позицию. «Бои за Ортону — это настоящая героическая песня, — одурманивал себя Геббельс 29 декабря. — Первая парашютная дивизия, в которой боролся наш Гаральд, завоюет там бессмертную славу. Лондонские газеты сообщают об их сопротивлении, оценивая его в наивысшей степени. Они говорят о попавших в окружение нацистах, которые защищаются до последнего патрона, а затем атакуют врага черепицей и кирпичами». В середине января Гаральд Квандт посетил в Берлине во время отпуска свою семью. Геббельс отметил, что его пасынок находился в плохой физической форме, но важнее для него было то, что моральный дух молодого мужчины в боях не пострадал: «Он прекрасно держится. Я очень рад, что он стал таким храбрым офицером». В разговоре с отчимом Гаральд говорил с пренебрежением об итальянцах, их бывших союзниках, которые перешли на сторону противника. Министр пропаганды оценил развитие личности своего пасынка как еще одно доказательство благого влияния войны. Фронтовая жизнь, по мнению Геббельса, пошла Гараль-ду на пользу: «Видно ведь, что война не только разрушает, но и созидает, особенно если это касается молодых людей, для которых она всегда была школой жизни». Но Геббельс ошибался в своем пасынке. К тому времени Гаральду Квандту война уже надоела. 22-летний офицер, который так долго верил в победу Германии, не мог свыкнуться с мыслью, что она недостижима. Фатализм и разочарование охватили его. Моральные страдания сказывались на самочувствии. В феврале 1944 года с сильной простудой Гаральд попал в лазарет в Мюнхене. Вскоре после этого город посетил Геббельс, он навестил Гаральда и побеседовал с ним. Отчим хотел поддержать в нем боевой дух: «Я упорно вдалбливал ему, что он должен поскорее выздороветь, чтобы вернуться в свою воинскую часть». Геббельс очень хорошо знал, что не только болезнь удерживала Гаральда в Мюнхене. Фанатичный министр и его жена, верившая в национал-социализм, пришли в ужас от перемены, происшедшей к этому времени с их сыном. Оба предчувствовали с его стороны предательство идеи национал-социализма. 13 февраля 1944 года Геббельс записал: «Гаральд доставляет нам некоторые хлопоты. Он снова болен, лежит в Мюнхене в лазарете и все еще не может отправиться на фронт. Это тем более жалко, что его дивизия в настоящее время ведет на Южном фронте тяжелейшие бои. Я призываю его скорее выздороветь и вернуться в свою часть. Впрочем, в понедельник Магда навестит его в Мюнхене и задаст ему взбучку». Мать и сын ожесточенно спорили. Гаральд Квандт говорил напрямую, он понимал военную ситуацию лучше, чем его мать и, вероятно, ее муж. Он больше не верил в высокопарные лозунги. Магда Геббельс осуждала своего сына. А Геббельс сожалел, что у него нет возможности еще раз лично повлиять на него. Примечательно, что Геббельс старался не записывать в своем дневнике то, что Гаральд думал и говорил. Предположительные пораженческие высказывания пасынка он описывает туманно, придавая им нейтральную окраску: Гаральд «вел себя неприлично». Вероятно, имел место глубокий идеологический конфликт, может быть, даже разрыв отношений между Гаральдом Квандтом и четой Геббельс. Это проявляется в том, что Геббельс не успокоился и тогда, когда Гаральд снова уехал на фронт в Италию, выполнив таким образом пожелания матери и отчима. Геббельс написал пасынку «очень энергичное письмо». Он решился однозначно объяснить ему, что для него и его жены не может быть семейных отношений с человеком, у которого нет национал-социалистических убеждений, даже если Гаральду пришлось отказаться от них в ситуации смертельного выбора. Геббельс — очевидно, очень взволнованный — писал с грамматическими ошибками в своем дневнике: «Теперь я верю, что только так мы можем его образумить. Сейчас не нужно брать в расчет то, что он находится лицом к лицу с врагом. Пусть он знает, что мы о нем думаем, прежде чем вступит на скользкий путь». Гаральд Квандт принимал участие в кровопролитных боях за Монте-Кассино до тех пор, пока его дивизии в мае 1944 года не пришлось оставить Клостерберг и отступить. В Берлине его отчим был назначен Гитлером Генеральным уполномоченным за тотальное ведение войны, а Гаральд Квандт хотел только одного — выжить. Он написал письмо своему другу Гюнтеру Якобу, воевавшему на Восточном фронте: «Держи ухо востро, старина, речь идет о нашей жизни». Покинув свои позиции, дивизия парашютистов-десантников в конце августа достигла Адриатики в районе Болоньи. Там для Гаральда Квандта война досрочно закончилась. 9 сентября 1944 года генерал-десантник лично сообщил Геббельсу: командир дивизии Рихард Гейдрих довел до его сведения, что Гаральд Квандт в боях за Адриатику был ранен и считается в настоящее время пропавшим без вести. Министр пропаганды сразу привел в движение все рычаги, чтобы узнать подробности исчезновения Гаральда. Он подключил к поискам Красный Крест, который начал выяснять по международным каналам, не попал ли Гаральд в плен. «Было бы ужасно для нас всех, если бы он погиб; но у меня еще есть надежда, что он, даже если тяжело ранен, все-таки жив», — писал Геббельс в своем дневнике. Своей жене он ничего не сказал о сообщении из Италии. Геббельс хотел сначала прояснить ситуацию, но ему тоже не хватало мужества. Через неделю после получения сообщения о том, что Гаральд Квандт пропал без вести, он записал: «Я не в состоянии сообщить Магде о судьбе пасынка, о которой я сам еще не знаю подробностей». Прошло еще немало времени, прежде чем Геббельс наконец сообщил жене, что ее сын про- пал без вести, но мать восприняла сообщение с неожиданным самообладанием. Геббельс попытался заронить в ней надежду, что Гаральд может находиться в британском плену. В дневнике, однако, он записал: «Если это действительно так, то Гаральд, наверно, тяжело ранен, так как он не тот мальчик, который из трусости сдастся врагу». Неуверенность давила на семью Геббельс, как, впрочем, и на многие другие немецкие семьи. От своих шестерых детей родители скрывали свои переживания о пропавшем без вести. В день рождения Гаральда в ноябре 1944 года настроение было особенно подавленным. Гаральд Квандт так долго ничего не сообщал о себе, что Геббельс втайне смирился с мыслью о его смерти. Молодой капитан из дивизии десантников вскоре сообщил министру пропаганды, что Гаральд Квандт во время боев был ранен в легкое, «и неизвестно, перенес ли он сильное кровотечение, которое обычно связано с таким ранением, или все же скончался». Геббельс подключил на этот раз швейцарского и шведского посланников, чтобы узнать у союзников, не у них ли его пасынок. 16 ноября 1944 года, больше чем через два месяца после сообщения об исчезновении Гаральда, Геббельс получил телеграфное сообщение Красного Креста, что юноша обнаружен в британском лагере для военнопленных в Северной Африке. Он был ранен, но уже выздоравливает. Магда Геббельс разрыдалась от радости. Через несколько дней пришло и письмо, в котором Гаральд сообщал родителям, что ему дважды делали переливание крови и теперь он находится в лагере для военнопленных под присмотром немецких врачей. Когда Геббельс встретился в начале декабря 1944 года с Гитлером, фюрер был очень рад, что нашелся Гаральд Квандт. «Он очень беспокоился о нем», — утверждал Геббельс. Приближался конец войны, и чета Геббельс приняла решение уйти из жизни вместе с детьми, последовав за Гитлером. Геббельсу, мыслившему мифологическими категориями, было важно в последний раз представить себя самым верным соратником Гитлера. Магда была преданной женой и не оказывала ему никакого сопротивления. Мейснер сообщал позже, что Гитлер предложил чете Геббельс поместить детей в безопасное место, но они отказались. Шофер Гитлера Эрих Кемпка, как он сам позже рассказывал, предлагал Магде Геббельс выбраться из окруженного Берлина на бронетранспортере и на самолете. Если правда то, что говорил Мейснер, а сомневаться в этом поводов нет, дети Геббельса после смерти родителей в любом случае не остались бы без материальной поддержки. Мейснер писал о своих исследованиях, которые он предпринял в пятидесятые годы: «Через семь лет Элло Квандт рассказала моей жене и мне в присутствии моего друга д-ра Эриха Эбер-майера, что Гюнтер Квандт предлагал своей бывшей жене дом в Швейцарии. Туда должны были привезти и детей. Щедрый Квандт готов был позаботиться, кроме того, об их содержании и образовании. Элло Квандт Под пальмами: Гаральд Квандт (второй слева) встретил конец войны в британском лагере для военнопленных в Северной Африке. точно не знала, касалось ли данное предложение самой Магды, хотя и это можно предположить. Речь шла даже о пенсии для всех, что Квандт мог сделать, имея хорошие связи в Швейцарии*. Среди тех, кто последним видел Магду Геббельс живой, был и Альберт Шпеер, архитектор и министр вооружений Гитлера. Он рассказывал об этой встрече в своих воспоминаниях: «Она была бледна и тихо говорила несущественные слова, хотя чувствовалось, что она страдает от мысли о приближающемся часе насильственной смерти ее детей. Геббельс, как и я, пытался ее отговорить, но она настаивала. Только под конец она намекнула на то, что ее действительно волновало: „Как я счастлива, что хотя бы Гаральд (ее сын от первого брака) останется жить1*». 1 мая 1945 года, после того как Гитлер и Ева Браун ушли из жизни, семья Геббельс также готовилась к смерти. Мать сказала детям, что сейчас им и солдатам сделают укол. Эсэсовский стоматолог ввел детям морфий. Когда Хельга, 12 лет, Хильде, И лет, Гельмут, 9 лет, Хольде, 8 лет, Хедда, 6 лет и Хейде, 4 лет, уснули, Магда Геббельс вошла в комнату и накапала своим детям в рот синильной кислоты. После этого она села раскладывать пасьянсы. Йозеф Геббельс, который после смерти Гитлера один день был рейхсканцлером, сделал последние записи в дневнике и надел макинтош. Около 21 часа супруги поднялись по лестнице из бункера и, чтобы не при- шлось выносить их трупы наверх, пошли в сад рехсканцелярии. Оба раскусили ампулы с ядом. Геббельс распорядился, чтобы после этого в него выстрелили. Далее трупы нужно было облить бензином и сжечь. Гаральд Квандт находился в Бенгази, ливийском портовом городе, когда его мать и отчим ушли из жизни. Британский лагерь для пленных был расположен в бывшей итальянской казарме, однако англичане передали дисциплинарную власть над 1000 пленных немецким офицерам. Гаральд продолжал носить свою старую форму, споров лишь эмблему с орлом и свастикой. Среди пленных в лагере одновременно с ним был Вольф Йобст Зидлер, который тогда и познакомился с пасынком Геббельса: «Как-то утром во дворе казармы один лейтенант лет 25, которого я мимоходом поприветствовал, очень решительно потребовал у меня объяснений; он имел в виду, что я не отдал ему воинской чести», — вспоминал Зидлер десятилетия спустя. Гаральд Квандт, солдат до мозга костей, разнес в пух и прах военнослужащего, который был младше его на пять лет: и после поражения нужно было сохранять дисциплину. Когда Би-би-си распространила сообщение о смерти его матери, отчима и шестерых сводных сестер и брата, Гаральд сидел с другими пленными за стаканом рома в своей квартире. Один боевой товарищ рассказывал, как реагировал на случившееся пасынок Геббельса. Он, «человек строгой самодисциплины и холодного рассудка», в течение нескольких часов выглядел потерянным. Там же, в британском плену в Северной Африке, Гаральд Квандт получил и прощальное письмо от матери: «Написано в бункере фюрера 28 апреля 1945 года Мой любимый сын/ Вот уже шесть дней как мы находимся в бункере фюрера — папа, твои младшие шестеро сестер и брат и я, — чтобы дать нашей национал-социалистической жизни единственно возможное, достойное завершение. Получишь ли ты это письмо, я не знаю. Может быть, существует еще одна человеческая душа, которая даст мне возможность передать тебе мой последний привет. Ты должен знать, что я осталась рядом с папой против его воли, что еще в прошлое воскресенье фюрер хотел мне помочь выбраться отсюда. Ты знаешь свою мать — у нас одна кровь: я не раздумывала. Наша прекрасная мечта терпит крах, и с ней все возвышенное, удивительное, благородное и хорошее, что я знала в жизни. Тот мир, который будет существовать после фюрера и национал-социализма, больше не сто-ит того, чтобы в нем жить, поэтому я взяла сюда с собой и детей. Мне очень жаль оставлять их для той жизни, которая будет после нас, и милостивый Бог поймет меня, если я сама дам им спасение. Ты будешь жить дальше, и у меня к тебе единственная просьба: никогда не забывай, что ты немец, никогда не делай ничего, что противоречило бы твоей чести, и заботься о том, чтобы благодаря твоей жизни наша смерть не была напрасной. Дети великолепны. Без посторонней помощи они помогают друг другу в этих более чем тяжелых условиях. Спят ли они па полу, могут ли умыться, есть ли у них какая-нибудь еда — ни разу мы не слышали ни жалоб, ни плача. Разрывы снарядов сотрясают бункер. Старшие защищают младших, и их присутствие здесь уже потому счастье, что, глядя на них, фюрер время от времени улыбается. Вчера фюрер снял свой золотой партийный значок и прикрепил его мне. Я горда и счастлива. Бог даст, чтобы у меня остались силы сделать самое последнее и самое трудное. У нас только одна цель: верность фюреру до конца. То, что мы можем закончить наши жизни вместе, — это милость судьбы, на которую мы никогда не осме• ливалисъ рассчитывать. Гаральд, мильш мальчик, я даю тебе в дорогу самое лучшее, чему меня научила жизнь: будь верным! Верным себе самому, верным людям и верным твоей стране. Во всех, всех отношениях! (Новая страница) Трудно начинать новую страницу. Кто знает, смогу ли я написать ее. Но я бы хотела дать тебе так много любви, так много сил и забрать у тебя всю печаль, причиненную нашим уходом. Гордись нами и попытайся сохранить нас в высоких, радостных воспоминаниях. Смертный час наступает для каждого человека, и разве не лучше прожить недолго, но без страха и с честью, чем прожить долгую жизнь в недостойных условиях? Письмо пора отправлять... Ханна Рейч возьмет его с собой. У нее есть возможность выбраться! Я обнимаю тебя со всей силой любви материнского сердца! Мой любимый сын. живи для Германии! Твоя мама» Геббельс перед смертью также написал пару строк Гаральду Квандту. В них отчим сообщал, что больше не надеется увидеться с ним: «Вероятно, ты будешь единственным, кто останется, чтобы продлить традиции нашей семьи». Германия сможет пережить войну, но только в том случае, если у нее перед глазами будут примеры, которые руководили ее возрождением. В последний раз лживо возвеличивая самого себя, Геббельс попытался перед смертью оставить хорошую память о себе у своего пасынка: «Придет час, когда мы будем стоять надо всем, чистыми и лишенными недостатков, такими, какими были наша вера и наши устремления». Глава 21 «Преследовался годами самым тяжким образом» Денацификация Гюнтера Квандта В апреле 1945 года Гюнтер Квандт бежал от русских в Баварию. Его сын Герберт и другие руководящие сотрудники фирмы AFA уже переехали к тому времени в запасную штаб-квартиру в Биссендорфе под Ганновером. Младшие менеджеры приняли решение в пользу британской зоны, так как в ней находились аккумуляторные заводы в Ганновер-Штёккене и Хагене. Гюнтер Квандт опасался, что он будет привлечен к ответственности державами-победительницами. В связи с этим он решил, что самый удачный выход — поменять место жительства и поселиться в американской зоне. Промышленник приобрел дом в Лейтштеттене, недалеко от Штарн-бергерского озера. Бургомистр населенного пункта письменно подтвердил вскоре после переезда Гюнтера Квандта: «Он вел себя всегда корректно и сдержанно. Все предписанные законом обязательства по прописке он выполнил точно. Ведет очень скромный образ жизни». Больше года Квандт спокойно жил у Штарнбергерского озера, и лишь 18 июля 1946 года по распоряжению американского военного руководства он был арестован. Промышленник фигурировал в списке, в котором комитет под руководством американского сенатора Килгора назвал, по его мнению, главных действующих лиц нацистской экономики. Сначала Квандта доставили в Гармиш, потом интернировали в лагерь Моосбург. В одном из писем 65-летний Квандт кратко описывал обстановку в лагере: «Настоящие деревянные бараки. Всего два водопроводных крана на 100 человек. В каждом бараке спят по 100 человек, раковин нет, водостоков тоже. Весь пол „плавает". Уборные без водоспуска во дворе». Гюнтер Квандт старался справиться с непривычной для него ситуацией. Чтобы быть одному в умывальной, он вставал в 5.30 утра. Он был рад, что получил «от добрых людей» в Гармише чашку из фаянса, которую взял с собой в Моосбург, потому что в лагере пришлось есть из жестяной миски. «Почти не надеваю личную одежду, а ношу маскировочный костюм. Снаружи он зелено-коричневый, черно-желтый с красным, внутри белая подкладка (была когда-то), в промежутке — прокладка, хорошая тонкая хлопчатобумажная ткань с набивным рисунком, выглядит злодейски. В целом костюм — очень практичный. В теплую погоду одеваю легкую хлопчатобумажную куртку, мягкую плоскую военную шапку, которую не нужно сдавать в гардероб (которого все равно нет) — на ней сидят». Кроме того, Квандт носил ботинки, которые были ему велики, и он подогнал их по размеру с помощью восьми картонных стелек. Жизнь в лагере была, мягко говоря, далека от комфорта. Однако условия содержания производителя оружия были лучше, чем те, в которых находились в 1939-1945 годах десятки тысяч французских и советских военнопленных в том же лагере. Когда в августе 1946 года Квандт попал в лагерь, в нем находилось 10 ООО человек. Американцы не принуждали заключенных к труду, но тех, кто работал, кормили лучше. Пленные могли слушать утром доклады на различные темы, что Квандт любил делать. Он писал своему сыну Герберту: «С 7 до 8 часов утра слушал про Тибет три раза, про Восточную Африку два раза, про Китай один раз, про сельское хозяйство шесть раз, про теорию музыки два раза, про педагогику два раза, европейско-американскую дискуссию по вопросам образования шесть раз, про Индию два раза, про развитие христианской религии три раза и, по меньшей мере, 20 раз про медицину». Квандт был физически крепким и деятельным человеком, и ему особенно тяжело было переносить заключение. «Хуже всего, что в течение трех недель у нас только скамейки и табуретки без спинок. Спина горбится», — писал он в одном письме. Он также жаловался: «Никогда не бываю один. День и ночь 100 человек вокруг. Шум, гвалт, ни одного спокойного места». Несмотря на это, в моосбургском заключении Гюнтер Квандт начал писать свои воспоминания. Он записывал все по памяти, у него не было никаких документов. В этих мемуарах Квандт подробно рассказывал о доме своих родителей, о своем детстве и о пройденных этапах своей предпринимательской деятельности. Он описывал даже незначительные события личной жизни и впечатления от поездок. Много страниц было посвящено созданию своей группы предприятий во времена Веймарской республики. Напротив, о своей разнообразной экономической деятельности во времена нацизма промышленник писал очень кратко и далеко не полно. Концерн вооружений Deutsche Waffen- und Munitionsfabriken — сокращенно DWM — упоминается только один раз и ни разу о том, что выпускала фирма. Если учесть, в каком положении находился Гюнтер Квандт, то становится ясным, почему он представляет свою жизнь в таком искаженном виде. Заключенный ждал обвинения и должен был считаться с тем, что у него отберут эти записи. Вопрос о том, правильно ли он вел себя во времена Гитлера, прослеживается очень слабо. Квандт сравнивал положение предпринимателя в Третьем рейхе с положением офицеров вермахта в конце войны. В армии тоже существовали разные мнения и позиции. В то время как одни офицеры 20 июля 1944 года верили, что смогут послужить своему отечеству, подняв бунт против фюрера, другие на своих постах проявляли выдержку и заботились о доверенных им солдатах. Он принял сходное решение, по совести, как писал Квандт: «Будучи хозяйственником, как я мог отмежеваться? У меня были друзья за границей, в Северной и Южной Америке, которые в любой момент могли бы меня принять. Но я воспринимал это как дезертирство. Оставаясь на своем посту, я находился рядом со своими сотрудниками, заботился о большом количестве моих рабочих и служащих и пытался поддерживать доверенные мне предприятия и компании в рабочем состоянии». По рассказу Квандта, успехи Гитлера в начале Третьего рейха не ввели его в заблуждение. В то время как другие были ослеплены тем, что фюрер преодолел экономический кризис и устранил безработицу, он видел «негативные стороны режима» еще в 1933 году: «Я на собственной шкуре понял, что наступило неизвестное ранее состояние правовой ненадежности». Самое позднее с момента расстрелов в июне 1934 года, когда Гитлер распорядился убить Рёма, Шлейхера и многих других, Квандт, видимо, находился во внутреннем противоборстве с нацистской системой: «Теперь всем, кто вообще мог думать, стало ясно, к чему это все приведет». Вопрос о собственной вине промышленник затронул только в том месте, где он упомянул книгу Гитлера «Mein Kampf» («Моя борьба»), которую, очевидно, прочитал рано и внимательно: «Там было написано, что нас ждало, если этот человек войдет в правительство. Речь шла не только о работе и хлебе, но также о войне и угнетении других народов. К сожалению, большинство не прочитало эту книгу вовремя. Если бы они это сделали, может быть, не существовало бы самой ужасной главы в немецкой истории. Я сам себя упрекаю, что относился к Гитлеру несерьезно. Если бы я и некоторые другие люди напечатали отрывок из „Mein Kampf “ миллионными тиражами и распространили его для того, чтобы люди прочитали это, нам бы не пришлось заплатить такую цену!» В этих фрагментах промышленник обличает идеи Гитлера. Формулировкой не «пришлось бы заплатить такую цену» Гюнтер Квандт, не осознавая того, выдал, как он оценивал годы преступлений и угнетения. Он сделал трезвый вывод: это не стоило того. Поначалу все выглядело так, будто Гюнтер Квандт совершил ошибку, переехав в Баварию. Американское военное командование при кадровой чистке органов управления и экономики Германии действовало с неожиданной для немецких менеджеров решимостью. Оно издало известную «Анкету» («Fragebogen»), которую позже Эрнст фон Заломон сделал за-головном популярного романа. В 132 рубриках этого документа оккупационные власти выясняли у немцев личные данные, их политическое прошлое, все должности и обязанности, а также имущественное положение. Гюнтер Квандт заполнил анкету сразу в нескольких экземплярах, при этом ему пришлось написать столько, что он вынужден был использовать несколько приложений. Сначала американцы хотели предать Гюнтера Квандта суду в Нюрнберге как военного преступника и осудить его так же, как они это сделали с Фликом, Круппом и менеджерами 1.6. Farben. Однако рвение, с которым американские власти проводили денацификацию, скоро остыло. У США в это время было одновременно несколько интересов. С одной стороны, они хотели провести демилитаризацию и демократизацию Германии. С другой стороны, они были заинтересованы в том, чтобы побежденная страна снова быстро встала на ноги экономически. Население страны голодало. В снабжении почти всеми товарами ощущались трудности, и люди начали винить в этом союзников. Поэтому необходимость как можно скорее восстановить производство возобладала над желанием провести чистку экономической элиты. Кроме того, западные оккупационные власти стремились создать в Германии послевоенный строй по образцу их собственных обществ. Свободное предпринимательство в Германии должно было остаться, а социализм в Европе необходимо было локализовать. Таким образом, мысль о широкой политической чистке в рассуждениях оккупационных властей все больше отступала на задний план, и вскоре денацификация была делегирована немцам. В марте 1946 года в Мюнхене был обнародован «Закон об освобождении от национализма и милитаризма». Затем во всех городских и земельных округах были образованы суды. В их задачу входило в порядке, схожем с процессуальным, определять, кто является главным виновным, кто изобличенным, менее изобличенным, попутчиком или освобожденным от ответственности. Кроме этого, ни должны были назначать штрафы. Однако вскоре в Германии стали бурно критиковать этот метод. Прежде всего против лавины процессов, которая обрушилась на миллионы граждан, протестовала церковь. Среди членов судов денацификация также считалась неблагодарным делом. Чем очевиднее становилось, что между Советским Союзом и США разгорается холодная война, тем больше росло недовольство американской общественности денацификацией в Германии. Под влиянием этих факторов характер производства уголовных дел изменился: вместо личного очищения, как было задумано, они превратились в метод реабилитации. Все чаще для участников таких процессов главным становилось получить так называемое свидетельство о прохождении денацификации и с его помощью снять с себя обвинения. Это касалось и приверженцев национал-социализма, и тех, кто их поддерживал. Дело Квандта в этом смысле было типичным. В то время как промышленник работал в заключении над своими воспоминаниями, оба его адвоката, Герман Аллетаг и Экхард Кёниг, старались собрать для предстоящего процесса материал, снимающий обвинения. Сначала они посетили Элло Квандт, бывшую жену брата Вернера Квандта. Ее показания уже потому имели вес, что она была долгие годы подругой Магды Геббельс, крестной Гаральда Квандта и часто посещала дом Геббельса. Об определенной дистанцированности невестки Квандта от нацистского режима говорил тот факт, что в 1935 году она вышла из НСДАП, членом которой была с 1932 года. Насколько высоко, несмотря на это, Элло Квандт все же ценили Геббельс и Гитлер, после войны забыли, и членам суда это было неизвестно. Элло Квандт, которая после поражения Германии жила в Мюнхене, 27 августа 1946 года дала под присягой подробные показания в пользу своего бывшего деверя, по формулировкам которых четко видна помощь адвокатов. В них говорилось: «С тех пор, как я познакомилась с д-ром Геббельсом (январь 1932 года), у меня была возможность видеть его политически враждебное отношение по отношению к д-ру Гюнтеру Квандту. Геббельс использовал любую возможность дискредитировать „ненавистного Квандта" и покритиковать его. Давление, которое мог оказать Геббельс на Гюнтера Квандта после захвата власти нацистами, достаточно часто намеренно им подчеркивалось. Это нашло свое практическое выражение в требовании вступить в партию, так как в случае отказа отец Гаральда, как неспособный к воспитанию, должен был бы расстаться с сыном». С самого начала защитники Гюнтера Квандта старались выдать его вступление в партию в 1933 году как результат семейного давления. Элло Квандт могла это подтвердить собственными наблюдениями: «С начала супружеской жизни моей бывшей свояченицы с Геббельсом он фактически конфисковал Гаральда и таскал красивого, очень способного мальчика как игрушку с собой на собрания. Он относился к нему как к своему сыну, из которого хотел сделать настоящего нациста. При этом он действовал так вызывающе, что мне было больно: я знала, как это горько для моего деверя». Она также подробно рассказала, как Геббельс пытался отнять сына у Гюнтера Квандта: «Незаконное присвоение права принимать решения за Гаральда стало постепенно принимать ужасающие формы. Геббельс вообще решил забрать мальчика, чтобы воспитывать его в свое доме, в национал-социалистической атмосфере, полностью исключив влияние отца, который никогда не сделал бы из него нациста, так как сам был всегда противником этого режима». Это ирония судьбы, что благодаря вмешательству Элеоноры Квандт, подтвердившей на суде неприятие Гюнтером Квандтом нацисткой идеологии, расплачиваться должны были именно Геббельс и его жена. Крестная сообщала, что идеологическое соперничество за Гаральда длилось годами, и фанатичный Геббельс в конце концов потерпел поражение. ♦Вопреки его стараниям влияние отца усиливалось, и Гаральд отдалялся от Геббельса и его мира. Геббельс разочаровался в Гаральде, и я часто слышала его грубые ругательства и тяжкие оскорбления, заставлявшие моего племянника защищаться. Юность Гаральда была отравлена этим ужасным конфликтом, но любовь и тяга к отцу оказались сильнее». Гаральд Квандт письменно подтвердил адвокатам и суду показания своей крестной. Из британского лагеря для военнопленных в Бенгази он отправил в Германию в октябре 1946 года заявление, в котором говорилось: «Я никогда не был ни членом, ни кандидатом НСДАП. Отрицательное отношение к партии и ее организациям объясняется исключительно влиянием отца. Я мог себе это позволить, потому что меня как „пасынка д-ра Геббельса44 не часто спрашивали о таких вещах». Уже в сентябре 1946 года Гюнтеру Квандту было доставлено первое, еще почти не обоснованное исковое заявление. В нем его квалифицировали как «основного виновника» нацистского режима. Однако в это время еще не было ясно, какой суд будет заниматься делом Квандта — по месту проживания или по месту нахождения лагеря, где Гюнтер Квандт содержался после ареста. Его адвокаты сосредоточили усилия прежде всего на том, чтобы освободить своего доверителя из заключения. Сначала Квандта перевели снова в Гармиш. Оттуда 10 января 1948 года он написал в суд в Штарнберг. Предприниматель жаловался: «Я более полутора лет беспричинно нахожусь в заключении». Производивший оружие промышленник не постеснялся даже утверждать, что национал-социалистическое правительство «преследовало его долгое время самым тяжким образом» — высказывание более чем абсурдное. В январе 1948 года Гюнтера Квандта выпустили на свободу. После того как было установлено, что делом будет заниматься суд в Штарнбер-ге, промышленник поручил своему адвокату подать заявление о прекращении дела, начатого еще во время интернирования. Квандт заметил, что политические ветры за это время изменили свое направление. «Я думаю, что в сегодняшних условиях мне вряд ли доставили бы исковое заявление, которое было отправлено мне 25.09.1946», — писал он самонадеянно своему защитнику. Адвокат добился опровержения искового заявления: Гюнтер Квандт числился теперь не в группе I (главных виновников), а в группе II (изобличенных). Адвокаты Квандта представили в прокуратуру и в суд множество заверений, равносильных присяге. Они даже разыскали одного еврея, сбежавшего из Германии в США, который в тридцатые годы был какое-то время заместителем директора заводов Шигепег Metallwerke, относившихся к сфере влияния Квандта. Этот человек к тому времени был профессором физической металлургии и письменно подтвердил, что Гюнтер Квандт позаботился о «щедрой финансовой компенсации, которая существенно облегчила переезд моей семьи и моего имущества». Промышленник Пауль Вилльманс, который был женат на еврейке, составил в отношении Квандта свидетельство об освобождении от ответ* ственности: «Я с удовольствием подтверждаю, что Вы в 1943 и 1944 годах, узнав о моем аресте и политическом преследовании партией и властями, вмешались в это самым решительным образом, чтобы помочь в беде и выпавшей на мою долю несправедливости». Гюнтер Квандт предоставил этому человеку большую сумму денег, что позволило ему сохранить миноритарное участие в его фирме. «Вы это сделали, хотя во время моего заключения мою жену, которая была объявлена неарийкой, бросили в концлагерь и уничтожили. Вы это сделали, хотя я находился 13 месяцев в концлагере и далее подвергался политическому преследованию». Кроме того, адвокаты Квандта представили целый ряд заверений, равносильных присяге, от ведущих сотрудников DWM, которые должны были доказать, что фирма поздно и против своей воли приступила к производству вооружений и что Квандт на посту председателя Правления не занимался производством боеприпасов и оружия. Сотрудники из более узкого профессионального окружения различными способами уверяли, что в личных контактах предприниматель никогда не вел себя и не высказывался как нацист. Ради снятия вины с хозяина концерна вспомнили даже анекдотичный случай. Его водитель Эйген Кюрнер дал показания для протокола, что у Квандта не было даже партийного значка, поэтому по особым случаям руководитель концерна должен был одалживать его у своих сотрудников: «„Мне опять нужна мишура, Кюрнери, — говорил он мне тогда». Юлиус Херф был первым прокурором в баварском Особом министерстве и ответственным исполнителем по «Денацификации в широком масштабе». Резкие шутки, холодная логика и решительный тон юриста внушали страх людям, чьими делами он занимался. За дело Квандта Херф взялся с очень большим рвением. В ходе процесса он мог ссылаться только на одного свидетеля обвинения: это был люксембургский промышленник Леон Лаваль, считавший себя личной жертвой Гюнтера Квандта, Лаваль обвинял председателя Правления фирмы AFA в том, что в Третьем рейхе он подвергался преследованию со стороны гестапо. Он также утверждал, что Гюнтер Квандт хотел принудить его отдать свои акции бельгийско-люксембургской аккумуляторной фирмы Accumulateurs Tudor SA фирме AFA. 8 февраля 1948 года прокурор Херф представил свое исковое заявление. В его обосновании говорится: «Сторона в процессе, о которой идет речь, представляет человека — до захвата власти фашистами одного из самых уважаемых и успешных немецких промышленников. Он вступил в партию 1.5.1933 и оставался в ней до конца». То, что членом НСДАП Квандт стал под давлением Геббельса, прокурор еще допускал, но из этого нельзя сделать вывод, что промышленник был противником нацистского режима и, более того, что преследовался им: «Несмотря на то, что речь идет о семейной вражде с чрезвычайно властным и опасным представителем насильственного режима, следует констатировать, что гражданин, дело которого рассматривается, от этой вражды ни в коей мере не пострадал. Со стороны властей или партийных органов не было никаких препятствий к укреплению и расширению его коммерческих или промышленных владений. Напротив, что касается коммерческих интересов, то он получал полную поддержку компетентных властей рейха». В иске приведен список из 29 должностей, которые Гюнтер Квандт занимал в немецкой экономике во времена нацизма. Согласно этому списку промышленник был совладельцем суконной фабрики братьев Дрегер в Притцвалке, управляющим Draeger-Werke GmbH в Потсдам-Бабельсбер-ге, председателем Правления и руководителем предприятия AFA (Берлин), председателем Правления DWM (Берлин) и председателем DBurener Metallwerke AG, также председателем Наблюдательных советов по меньшей мере десяти фирм, среди которых Gerling-Konzern. Гюнтер Квандт был заместителем председателя Наблюдательных советов других пяти фирм, к которым относилась Wintershall AG. К этому добавлялись простые мандаты Наблюдательных советов в ведущих органах немецкой экономики, таких как Deutsche Bank AG, Daimler-Benz AG, Allgemeine Elektrizitats-Gesellschaft (AEG), а также во множестве более мелких фирм. По оценке прокурора, Квандт изобличил себя, прежде всего, на DWM: «С 1928 года Квандт (сторона в процессе) оказывал решающее влияние на объемы производства вооружений фирм DWM AG, Mauser Werke AG, DSurener Metallwerke и Maschinenfabrik Henry Pels & Co. Примечательно, что бывший министр экономики рейха Функ по случаю 60-летия Квандта выступил с речью, обращенной к нему и к собравшимся, в которой особенно отмечались его заслуги в деле перевооружения. В этой речи он говорил, что Квандт работал на фирме DWM AG не с целью получения прибыли как предприниматель, а чтобы в один прекрасный день сделать Германию защищенной и сильной в военном отношении. Благодаря этой принципиальной заслуге перед немецкой военной экономикой уже в 1937 году он получил от Геринга звание „вервиртшафтсфюрер" (руководитель военной экономики)». Однако в центр своих дознаний Херф поместил дело Лаваля, которое должно было в решающей степени повлиять на процесс Гюнтера Квандта. В обосновании иска этот упрек объяснялся так: «Основой экономического могущества Квандта (стороны в процессе) была его должность на фирме AFA в Берлине. После успеха военных походов на Запад этот завод под руководством стороны в процессе долгое время старался завладеть контрольным пакетом акций на бельгийско-люксембургском аккумуляторном заводе Accumulateurs Tudor SA, который уже тогда технически зависел от AFA... Большая часть спорных акций находилась в руках инженера Лаваля в Люксембурге. После того как Лаваль был аресто- ван гестапо, а его сын попал в концлагерь, фирма AFA пыталась неоднократно через доверенное лицо, которое посещало Лаваля в тюрьме, склонить его к продаже акций. Если даже нельзя подтвердить документально связь первого ареста Лаваля с принятием решения фирмой AFA, то из имеющихся документов однозначно вытекает, что Квандт осознавал положение, в котором находился Лаваль, и стремился использовать его в своих целях». В то время как прокурор подавал заявление о включении Гюнтера Квандта в группу изобличенных с наложением наказания сроком в полтора года трудового лагеря, которое он уже отбыл к моменту рассмотрения дела, Леон Лаваль, выступавший в качестве соистца, потребовал осудить промышленника как одного из главных виновников. С мая по июль 1948 года суд заседал всего восемь раз. На слушаниях дела выступали наряду с Лавалем и некоторыми его сотрудниками прежде всего Элло Квандт, а также оба сына промышленника. Гаральд Квандт, который тем временем вернулся в Германию из плена, заявил перед судом, что его отчим отзывался о его отце «всегда с ненавистью». «Он говорил о нем как о реакционере, а такие люди, по его убеждению, должны вымереть, они никогда не станут нацистами. Он использовал слово „нацисты" всегда только в положительном смысле». Герберт Квандт добавил, что когда Магда еще была замужем за его отцом, у них были «разногласия по вопросу об антисемитизме»: «Мой отец, естественно, общался с евреями и принимал их в своем доме. Мачеха была против, так как на нее оказывал влияние ее отец». Высказывания членов семьи и заверения, данные под присягой сотрудниками и партнерами по бизнесу Гюнтера Квандта, произвели на членов суда сильное впечатление. В июле 1948 года они вынесли решение: «Сторона в процессе включается в группу IV и квалифицируется как попутчик». От мер наказания воздержались. У суда, очевидно, не было никаких сомнений в правдивости высказываний, потому что было сделано следующее заключение: «Гюнтер Квандт отвергал Гитлера и его программу, он говорил своей бывшей жене, что Гитлер — демагог, и ясно давал ей понять в целом ряде бесед, что никогда не будет участвовать в осуществлении идей и планов Гитлера». После устного разбирательства суд признал доказанным, что Геббельс вынудил Квандта вступить в НСДАП: «Геббельс потребовал от Квандта вступить в партию, в противном случае он (Геббельс) взял бы воспитание Гаральда на себя... Членство в партии не было добровольным, оно было вынужденным, то есть насильственным, и резко противоречило его желаниям». Это проявлялось также в том, что Квандт «не поддерживал ни партию, ни ее подразделения личными денежными пожертвованиями». В своем решении суд категорически опроверг, что мультипредприниматель использовал нацистский режим для собственной выгоды: «Доходы стороны в процессе базировались всегда на его общественном положении, которое он имел еще в 1933 году*. Даже многочисленные попытки фирмы AFA приобрести в оккупированных германским вермахтом странах иностранные предприятия суд «не мог рассматривать как чрезмерное стремление к власти и недопустимую политику экспансии». Заседатели выразили мнение, что фирма вела себя при этом всегда корректно: ♦Подключение немецких служб было неизбежно, поскольку обусловлено порядками того времени*. В деле Лаваля судьи также полностью встали на сторону Гюнтера Квандта, сочтя упреки люксембургского промышленника «необоснован-ными». Заседатели увидели у жертвы гестапо даже корыстные мотивы: «У суда, скорее, сложилось мнение, что Лаваль хочет экономическую борьбу с д-ром Квандтом перенести сегодня в плоскость политики». Действительно, рассмотрение дела в Штарнберге выявило, что Квандт не имел ничего общего с преследованием Лаваля со стороны нацистского режима. Как определил суд, гестапо считало, что Лаваль участвовал в движении Сопротивления в Люксембурге, и подозревало его в промышленном шпионаже. Вполне возможно, что обвинения Лаваля в адрес Квандта в ходе процесса в конце концов очень помогли промышленнику. Лаваль и его адвокат представили в Штарнберге большое число сомнительных свидетелей, чьи показания свелись в конце концов к эмоциям и слухам. Сам Лаваль, слишком возбужденный, произвел на участников процесса неблагоприятное впечатление. Даже его собственный адвокат жаловался в письме своему коллеге, «что д-р Лаваль видит весь процесс сквозь призму своей гипертрофированной обиды». У председателя и членов суда в ходе слушания дела, должно быть, возникло впечатление, что на Квандта предпринималась массированная атака, и он был обвинен в том, за что не должен нести ответственности. Вероятно, это обстоятельство стало причиной того, что суд поверил всем свидетелям, которые приводили факты, оправдывавшие Квандта. Через короткое время суд квалифицировал его уже не как «попутчика», а как «освобожденного от ответственности». Ни одно из показаний членов семьи и сотрудников Квандта не вызывало сомнений у заседателей, даже в тех случаях, когда это было просто очевидно. Так, например, в решении сказано: «Суд также признает значение того, что Гаральд Квандт, который воспитывался в доме фанатичного д-ра Геббельса, не был даже членом партии. Он верит показанию Гаральда Квандта, что это произошло только благодаря влиянию отца». При этом суд не принял во внимание, что Герберт Квандт, старший брат Гаральда, которого отец воспитывал один и который уже будучи взрослым работал вместе с ним в центральном Правлении фирмы AFA, в 1940 году вступил в нацистскую партию. Суд письменно засвидетельствовал Гюнтеру Квандту даже то, «что он отказывался поставить на службу тотальной политике вооружений руко- водимые им заводы» — абсолютно абсурдное высказывание о человеке, который, несомненно, принадлежал к крупнейшим производителям оружия во Второй мировой войне. Решение заседателей опиралось только на заверения, равносильные присяге, менеджеров фирмы DWM, которые, естественно, были очень заинтересованы в замалчивании своего участия в военной экономике. Штарнберге кий суд дал ввести себя в заблуждение относительно размеров сделок Квандта, связанных с вооружением. На основе имевшейся у него информации он не мог оценить, в какой мере AFA извлекала выгоду из войны. Документы процесса подтверждают, что ни суд, ни прокурор не знали, например, что эта фирма выпускала аккумуляторы для подводных лодок и так называемого оружия возмездия. За недостатком доказательств прокурор Херф слишком много усилий концентрировал на деле Лаваля и упустил из виду выяснение вопроса, сколько денег Гюнтер Квандт действительно заработал на вооружениях. Херф удовольствовался данными о том, каковы были доходы Квандта в качестве председателя Наблюдательного совета, а позже в качестве председателя Правления фирмы DWM. То, что бизнесмен получал гораздо большую выгоду от выплат дивидендов этой фирмы, ускользнуло от внимания прокурора. Он даже не выяснил, сколько акций DWM имел Гюнтер Квандт лично или через свои холдинговые компании. Квандт выиграл процесс также благодаря тому, что суд не располагал никакими документами или показаниями об одном финансовом пожертвовании, которое фирма AFA сделала национал-социалистам. Согласно протоколу процесса, предприниматель заявил суду: «Ни лично, ни через фирмы я не дал партии до 1933 года ни пфеннига, в концерне это было строго запрещено. И после 1933 года, за исключением пожертвования Адольфу Гитлеру, которое было предписано законом, не было сделано никаких других денежных перечислений». При этом на Нюрнбергском процессе был представлен отрывок из счета «Nationale Treuhand, Dr. Hjal-mar Schacht» Bankhaus Delbrack, Schickler & Co., который подтверждал среди прочего, что фирма AFA Гюнтера Квандта 7 марта 1933 года перевела сумму в 25 ООО рейхсмарок. В процессе против Квандта ни разу не было сказано ни слова об эксплуатации десятков тысяч работников принудительного труда. Суд, который счел Гюнтера Квандта «попутчиком», не знал о том, что на территории фирмы AFA находился концлагерь, охранявшийся эсэсовцами, узники которого должны были работать на аккумуляторном заводе. На проходившем в то же время американском военном трибунале многие менеджеры I. G. Farben были осуждены на несколько лет заключения — за разграбление иностранной собственности, за использование принудительного труда, расцененное как «военное преступление», и за «преступления против человечности», совершавшиеся в концлагере, принадлежавшем фирме. В то время как суд оставил без внимания многие явления военной экономики времен нацизма, за которые Квандт нес ответственность, судьи были глубоко тронуты свидетельствами той помощи, которую Квандт оказывал евреям. «Несомненно, сторона в ряде случаев существенно помогала преследовавшимся по политическим или расистским мотивам. Он давал деньги таким людям, помогал им перебраться за границу и одно время брал их на руководящие посты, когда им везде отказывали». Из сказанного суд присяжных делал вывод, что «все поведение» Гюнтера Квандта следует рассматривать «как приличное и вытекающее из человеческих убеждений» — полное и окончательное оправдание. Прокурор подал апелляцию на сомнительное решение о невиновности, принятое Штарнбергским судом, но без повторного расследования. Однако в ходе апелляционного суда, который проходил в апреле 1949 года, прокурор занялся личностью Гюнтера Квандта более детально. В глазах обвинителя Квандт не был обычным нацистом. Выступая перед судом, Херф дал замечательное описание личности промышленника: «Я убежден, что д-р Квандт лично был не в состоянии тронуть кого-нибудь хотя бы пальцем. Гюнтера Квандта можно назвать честным предпринимателем, который достойно дожил до седых волос». На вопрос о том, как могло случиться, что такой человек ввязался в преступления национал-социализма, прокурор ответил следующее: «...страстное стремление к власти, упоение от создания громадного концерна, одержимость самоутверждением — вот основа всего. Это вера в ценность собственной работы не только потому, что работа представляет собой моральную категорию, а потому, что строительство концерна само по себе является благом и, следовательно, все, что противоречит этому, плохо». Веские доводы возымели свое действие. Хотя апелляционный суд Верхней Баварии и подтвердил вывод Штарнбергского суда, он в своем решении от 29 апреля 1949 года, в противоположность предыдущей инстанции, дал следующее заключение: «Следует подтвердить, что в связи с отчуждениями обязательных продаж должны быть проведены коммерческие переговоры. Необходимо подтвердить, что такая попытка предпринималась и что к этому стремились». Судьи признали, что Квандт извлекал выгоду из нацистской системы, но сочли, что его нельзя за это осуждать, так как он и в других политических условиях был и мог быть успешным предпринимателем. Далее указывалось на отсутствие «однозначного доказательства» того, что Гюнтер Квандт создал для себя «чрезмерные преимущества», однако «при этом апелляционный суд отдает себе отчет, что это понятие трудно определить в отношении человека, подтвердившего всей своей жизнью, что умеет создавать крупные состояния и достигать большой экономической власти. Кроме того, апелляционный суд признавал, что сам характер подобной работы не может гарантировать ее успеха, и потому необходимо использовать любое возможное преимущество. Но этот за- кон, действующий во все времена, не может оцениваться по-другому для особого времени, а именно для времени нацистского рейха, так как и здесь отсутствуют, в конце концов, необходимые для извлечения выгоды политические предпосылки и мотивы». Генеральный обвинитель передал дело Квандта в третью и последнюю инстанцию — Кассационный суд в баварском Государственном министерстве по особым делам. И там в декабре 1949 года подтвердили освобождение от ответственности Гюнтера Квандта: руководитель концерна был только «попутчиком». Другим крупным промышленникам не удалось так легко отделаться. Альфрид Крупп фон Болен и Хальбах после окончания войны предстал перед Нюрнбергским военным трибуналом вместо своего больного отца и был приговорен за отъем чужой собственности и использование рабского труда к двенадцати годам тюрьмы с конфискацией имущества. Через три года заключения он был помилован. Фридрих Флик в конце 1947 года также был приговорен к семи годам тюрьмы за использование рабского труда, разграбления и организационные преступления, но был уже в 1950 году досрочно освобожден за «хорошее поведение». Немецкое экономическое чудо Глава 22 «Кризис преодолен сравнительно быстро» Восстановление, денежная реформа, смена поколений Когда в 1945 году в Берлин вошли войска Красной армии, никого из семьи Квандт в городе уже не было. Гюнтер Квандт сбежал на Штарнберг-ское озеро, Гаральд Квандт находился в британском плену в Северной Африке, а Герберт Квандт — в Биссендорфе под Ганновером. Управление фирмы AFA неофициально было перенесено туда в начале 1945 года — и отсюда должно было начинаться ее восстановление. Когда 20 апреля 1945 года войска союзников заняли завод в Ганновер-Штёккене, они застали его невредимым. Однако после освобождения на предприятие обрушили свой гнев люди, работавшие там по принуждению. Многие машины были испорчены, и завод пришлось взять под охрану американским солдатам. Производство удалось запустить намного быстрее, чем ожидалось. Если весной 1945 года казалось, что рабочие и служащие разошлись навсегда, то уже 1 июля того же года в Ганновере производство было возобновлено. Фирма AFA, которая несколько месяцев назад выпускала продукцию для вермахта, изготавливала теперь стар-терные батареи для британских оккупационных властей. По распоряжению военной администрации Гюнтер Квандт был смещен со своего поста. Герберт Квандт тоже некоторое время не мог выступать как член Правления. Поэтому задача руководить фирмой AFA и не допустить полного разорения завода была возложена на Хорста Павела. Юрист в очередной раз сумел защитить интересы Квандта. Сначала англичане потребовали полностью демонтировать все оборудование, но потом сократили объем демонтажа в два раза, предоставив отбор машин Павелу. В упорной борьбе ему удалось сохранить основные производственные мощности. В Биссендорфе, где в нескольких бараках посреди соснового леса работало руководство AFA, временно жил Герберт Квандт. Примитивные условия жизни с ним делили многие сотрудники фирмы. Пищу готовили на железной плите, а в качестве зеркала для бритья мужчинам служил обломок прожектора зенитной пушки. Вскоре Павел вместе с Гербертом Квандтом отправились в поездку по Германии. Они хотели выяснить, как обстояли дела с многочисленными заводами группы Квандта, так как теперь речь шла о том, чтобы предотвратить демонтаж и там. Кроме того, они должны были выявить менеджеров, которые в этой неясной ситуации пытались выйти со своими заводами из распавшегося концерна и стать самостоятельными. Оккупационные власти смотрели на такие попытки благосклонно, так как они вели к децентрализации экономической власти. Квандт, напротив, стремясь сохранить семейную промышленную империю, старался держать предприятия под контролем, чтобы не допустить вакуума власти. В Баварии Герберт Квандт посетил также и своего отца. Британская военная администрация дала ему разрешение на встречу, но с условием, что они не будут говорить на деловые темы. Однако Гюнтер Квандт вовсе не собирался выполнять это обязательство и все время переводил разговор на тему восстановления. Сыну же запрет был очень удобен, поскольку он наслаждался самостоятельностью. В июне 1947 года госсекретарь США Джордж Маршалл провозгласил Программу помощи немецкой экономике, которая была отклонена Советским Союзом и в итоге пошла на пользу только западным зонам оккупации. Фирма AFA с помощью этой программы смогла отремонтировать или заменить разрушенное оборудование. Уже в конце 1945 года, как следует из истории фирмы, «в западных зонах оккупации была осуществлена значительная конверсия». Однако в годы, предшествовавшие основанию Федеративной Республики Германии, AFA переживала настоящий подъем, хотя и с очень низкого старта. За первые полтора года после окончания войны она смогла увеличить выпуск продукции в три раза. Недостатка в рабочей силе AFA не испытывала. Пленные, работавшие по принуждению, вернулись в свои страны, но на их места встали беженцы из восточных областей. В Ганновере они вскоре составили 70 процентов занятых. Большинство из переселенцев были полны решимости основать новое дело. Их желание работать и старание были важной основой нового подъема семьи акционера Квандта. Вследствие поражения вермахта значительная часть владений семьи Квандт в Германии и за границей была потеряна, в том числе и то имущество, которое было получено благодаря начальным военным успехам Гитлера. Текстильные фабрики в Притцвалке и Виттштоке находились теперь в советской зоне оккупации. Суконные фирмы в Саксонии и Силезии были утеряны. Сельскохозяйственное имение Северин в Мекленбурге и многие заводы фирмы AFA были оккупированы Красной армией. И так же, как после Первой мировой войны, аккумуляторный концерн потерял поначалу всю свою собственность за границей. На заводах DWM дело обстояло не лучше. Гюнтер Квандт очень сожалел о потерях: «Невозможно оценить сегодня мои потери, связанные с фирмами и предприятиями, на которые я работал лучшие годы своей жизни, сколько материальных ценностей и людей пропало. Я сознаю, что наши потери на фоне общей катастрофы, постигшей немецкий народ, не так велики. Несмотря на это, мои утраты мне доставляют большую боль: в каждом утерянном заводе, в каждом станке — мои размышления, планы, надежды». В первые послевоенные годы было решено перенести юридический адрес фирмы AFA из Берлина в город Хаген, где она была основана. После конфискации советской военной администрацией завода Нидер-шёневайде, производившего сухие батареи, концерн основал в Ганновере предприятие Pertrix-Werke GmbH. Основное производство химической и фармацевтической фирмы Byk Gulden также было перенесено на Запад — в Констанцу. Гюнтер Квандт, который до января 1948 года находился в заключении, мысленно строил планы восстановления: «Крах тотальный, как тотальной была война. Вокруг нас — руины. Многие погружены в ужаснейший пессимизм, не веря, что наше отечество когда-нибудь переживет подъем. Я, однако, не разделяю этих настроений». Промышленник верил, что «кризис будет преодолен сравнительно быстро*. В этой оценке он оказался прав, прежде всего, в отношении своих собственных перспектив. Денежная реформа 1948 года Квандта практически не коснулась. Нацистское правительство финансировало свою войну преимущественно с помощью кредитов, каждый раз печатая новые деньги. Следствием этого был громадный избыток денег. В 1945 году купюры, монеты и банковские активы на 300 миллиардов рейхсмарок не могли быть уравновешены товарами и услугами на сумму всего лишь 50 миллиардов марок. Поэтому не оставалось ничего другого, как изъять из обращения обесценившиеся деньги. Только на первый взгляд могло показаться, что все немцы оказались в одинаковом положении. В действительности проявления денежной реформы были очень разными и для основной массы антисоциальными. Короче говоря, реформа сильно ударила по вкладчикам сберкасс, благоприятствовала должникам и не коснулась владельцев реальных ценностей, так как все активы и долги были реструктурированы таким образом, что за 100 рейхсмарок в конце концов давали 6,50 немецких марок (D-Mark). Гюнтер Квандт мог, таким образом, одним ударом избавиться от большей части своих долгов, которые в апреле 1948 года составляли, по данным его адвоката на процессе по денацификации, около 12 миллионов рейхсмарок. Его громадное состояние в акциях, напротив, осталось нетронутым. Все земельные участки, заводы, склады товаров, которыми семья Квантд после 1945 года еще владела, не обесценились. Как это уже было после Первой мировой войны, Гюнтер Квандт снова извлек пользу из послевоенной денежной катастрофы. Миллионы вкладчиков потерей всего состояния должны были несколько раз оплатить проигранную войну, однако семья Квандт к новому экономическому старту имела преимущество, которого ее теперь вряд ли могли лишить. Правда, позже было принято решение о компенсации причиненного войной ущерба, в связи с чем бенефициарии должны были оплатить налоги на свою собственность. Однако это мало что изменило: обеспеченные слои затронуты не были. Так семья Квандт, несмотря на потери, и после войны в разрушенной стране оставалась одной из самых богатых. При этом их активы были представлены самым ценным — производственной базой. Фирма AFA владела заводами в Ганновере и Хагене, Wintershall — калийными шахтами в Нижней Саксонии и Гессене, и кроме того, намечался рост доходов от сделок с нефтью. Семье также принадлежал внушительный пакет акций Daimler-Benz. Неподалеку от этого предприятия и поселился в апреле 1948 года Гюнтер Квандт, а вскоре в Штутгарте разместился и текстильный холдинг семьи Квандт Draeger-Werke GmbH. Гаральд Квандт вернулся из британского плена в Германию в 1947 году. Ему было 26 лет, но выглядел он значительно старше. Практически со школьной скамьи Гаральд пошел в армию и имел за плечами четыре года войны и три года лагерной жизни. Теперь он должен был учиться ориентироваться в новой жизни. Прежде чем поступить в 1949 году в Техническую высшую школу в Ганновере, ему пришлось поработать каменщиком, литейщиком и сварщиком. Отец ограничивал его в деньгах, выдавая ежемесячно вексель на 300 марок. Но при этом уже во время учебы в институте сын промышленника заседал в Наблюдательных советах многих фирм группы Квандта. После восьми семестров, из которых несколько прошли в Штутгарте, в 1953 году Гаральд окончил учебу и получил диплом инженера. Во время учебы в машиностроительном институте Гаральд Квандт в 1950 году женился на подруге своей юности Инге Бандеков — дочери адвоката, который некоторое время работал на Гюнтера Квандта и влюбился в его секретаршу. Когда та сообщила своему шефу, что хочет выйти замуж и уйти с работы, Квандт сказал в шутку юристу Бандеков, что за ним теперь должок в виде хорошей секретарши. Если у молодой пары появится дочка, то она должна будет как-нибудь поработать на него. И действительно Инге начала работать секретаршей у Гюнтера Квандта в конце 1940-х годов в Штутгарте, где она снова встретилась с Гаральдом Квандтом, тем изящным парашютистом, которым она восхищалась, еще будучи девочкой. В 1951 году у молодой пары родилась первая дочь, которую назвали Катарина. В 1952 году на свет появилась Габриела, а в 1955 году Инге Квандт родила еще одну дочь — Анетт. Герберт Квандт после войны также находился в поисках нового личного счастья. Его брак с Урзель Квандт был расторгнут еще в 1940 году, Патриарх передает свою империю третьему поколению: Гюнтер Квандт с сыновьями на своем 70-летнем юбилее. родившаяся в 1937 году дочь Сильвия жила у матери. Новой подругой жизни сына предпринимателя после войны стала Лизелотта Блобельт, на которой он женился в 1950 году. По словам бывших домработниц, золотых дел мастерица ради Герберта расторгла помолвку с другим мужчи* ной. Точно так же, как и у его брата Гаральда, в семье Герберта Квандта с небольшими перерывами родились трое детей: Соня в 1951 году, Сабина в 1953 году и Свен в 1956 году. Герберт Квандт придерживался той же традиции, что и Гюнтер Квандт и Магда Геббельс, которые давали своим детям имена, начинавшиеся с одинаковой буквы. Он следовал ей во всех трех браках, от которых осталось шесть наследников. По убеждению Гюнтера Квандта, сыновья должны были после его смерти продолжить дело его жизни. При этом патриарх был уверен, что Герберт в качестве наследника справится с коммерческой и финансовой стороной дела. Для Гаральда, который в парашютно-десантных войсках был сапером, а теперь имел диплом инженера, предусматривался технический отдел. Но при этом сам пенсионер не хотел выпускать из рук бразды правления. Он был одержим стремлением восполнить потери, нанесенные войной. Хорст Павел рассказывал позже о послевоенных годах Гюнтера Квандта: «В 1948 году — ему было тогда 67 лет — он возобновил свою работу и на фирме AFA в качестве председателя Правления, и во всех руководящих органах, куда входил раньше, — он везде вернулся на свои прежние посты. И опять началась бурная деятельность, как будто он хотел наверстать то, что пропустил за годы отсутствия*. Однако здоровье Гюнтера Квандта было подорвано, и он должен был через каждые три—шесть месяцев на неделю-другую ложиться в больницу, куда всегда брал с собой большие чемоданы, полные документов. Сотрудники, занимавшие важные посты, по четко разработанному плану приходили к больному на совещания, а чтобы принять участие в заседании Наблюдательного совета, пациент как-то раз тайно покинул клинику. Под руководством Гюнтера Квандта завод AFA в Ганновере был полностью перестроен и модернизирован. Сильно поврежденный во время войны завод в Хагене снова был приведен в порядок. Концерн завязывал новые связи с другими странами. Своего сына Герберта Гюнтер Квандт отправил в 1952 году в Аргентину, Уругвай и Бразилию, чтобы выяснить возможности расширения фирмы. Герберт также побывал на заводах в США, где вел переговоры о лицензиях и освежил старые контакты. «Мой отец, к сожалению, был уже не в состоянии присутствовать при этом. Но я думаю, что он был доволен, если я могу об этом сказать, что его сын, на его месте, впервые смог завязать такие международные связи*, — вспоминал он позже. Порою Герберта и его сотрудников в то время ждал холодный прием, жаловался он: нужно было привыкнуть к тому, что «к проигравшим относились плохо». Уже через несколько месяцев после денежной реформы аккумуляторный концерн стал бурно развиваться. Тогда фирма извлекала выгоду из войны в Корее, которая разразилась в июне 1950 года. США и их союзники снова начали вооружаться и блокировали тем самым производственные мощности на своих заводах, и немецкие фирмы были готовы закрыть экспортом образовавшиеся бреши. На счет фирмы AFA благодаря экспорту пришло на 15 процентов больше поступлений. Темпы роста во времена экономического чуда выражались двузначными показателями. В последние годы своей жизни Гюнтер Квандт дирижировал своей империей из скромного кабинета во Франкфурте. Семья долго раздумывала, где построить управленческий офис аккумуляторной фирмы, размещавшейся раньше в Берлине. В конце концов выбрали Франкфурт, расположенный в центре страны: там находились крупные банки и недалеко большое химическое производство. Прирожденное чутье на хорошие сделки подсказало Гюнтеру Квандту, что нужно заняться рынком недвижимости. Он ездил на «Фольксвагене* по ФРГ, и ведомства знакомили его с планами восстановительных работ. Во всех крупнейших немецких городах магнат успевал закрепить за собой многообещающие стройплощадки, расположенные в центре. Это было недешево, и старику пришлось выслушивать упреки от своего сына и Павела, не понимавших, зачем он инвестирует в участки земли большую долю капитала, который лучше было бы использовать в производстве. Ведь уже не хватало средств на зарплату персоналу и оклады руководителей. Однако вскоре они поняли, что собиратель недвижимости Гюнтер Квандт чувствует конъюнктуру лучше них.
<<< Предыдущая страница  1     Следующая страница >>>


1 A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z 
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я